Шипы в сердце. Том первый

Потому что не смогу его предать, но все равно допускаю мысль, что… может быть… если сказать Гельдману что-то совершенно безопасное, но правдоподобное, он решит, что я и правда тупая курица и просто от меня отстанет? И тогда я смогу протянуть рядом с Вадимом еще хотя бы какое-то время?

А откуда ты знаешь, что важное, а что — чушь? Какая утечка никак ему не навредит, а какая — разрушит все, ради чего он так упорно пашет?

Вадим на мгновение морщится — замечаю краем глаза. Подходит сзади, трется носом мне в макушку.

— Я быстро, — говорит тихо, и отходит к панорамному окну.

Я стою спиной, смотрю на работающую кофемашину, и все равно слышу обрывки фраз: «…нет, мы не можем сейчас менять условия…», «…он давит, я знаю…», «…нет, это исключено, пусть ищет другие варианты…».

Каждое слово — как удар молотка по моим нервам.

Только не говори ничего важного, Тай, умоляю, умоляю…

Незаметно даже для себя, скрещиваю пальцы, прижимаю их к груди.

Мне так страшно, что хочется просто исчезнуть.

Хочется никогда больше вспоминать ни о Гельдмане, ни о Дёмине, ни о том, что я — не та, за кого себя выдаю.

Но я не могу.

Потому что я в ловушке.

Кофемашина заканчивает свой ритуал с жалобным шипением, и я наливаю себе в чашку обжигающе горячий напиток. Шум прекращается, и тишина в огромной кухне становится почти оглушительной.

Все в порядке — я не услышала ничего такого. Это просто слова, никакой конкретики, кто на кого давит и какие условия нельзя менять — я понятия не имею.

— Кофе будешь? — спрашиваю, так и не обернувшись. Голос звучит на удивление ровно.

Слышу — спиной — что он отрицательно качает головой, садится за стойку и принимается за омлет.

Я делаю глоток. Горько. Или это просто у меня во рту такой вкус от страха?

В этот момент на кухню, как спасительный круг, вплывает Лори.