Шесть соток для Робинзона

Весь выходной посвящался помывке. А на неделе «ополаскивались» в раковине. Ели дешевое дерьмо, одевались в тряпки. И мне следовало опять очутиться на дне? Ради чего? Чтобы немецкие врачи напичкали мать таблетками, нафаршировали уколами, а потом, набив карманы деньгами за проданную мной квартиру, развели своими жадными бюргерскими ручонками и проблеяли: «Увы, ничего не помогло».

– Перестань, – попросила я.

Но Вадима понесло, он окончательно потерял самообладание.

– Мать про бывшего мужа помалкивала, имени его не называла, я был Жрачкин.

Вадим задохнулся от ярости. Я вскочила и поспешила налить ему воды. Но Сперанский смахнул стакан на пол и добавил децибел в голос:

– После смерти матери я нашел свое свидетельство о рождении в документах, которые мне швырнула Лейла. Там же было и золотое обручальное кольцо. Навести справки о Стебункове ничего не стоило. Он оказался богат! А мне не перепало ни копейки! Отец должен мне алименты за восемнадцать лет! Я его сын!

Лицо психолога окаменело, но губы продолжали шевелиться.

– Всего-то хотел… услышать ласковое слово… но… К нему было не подступиться. Папочка то за границей, то заседает на совещаниях, то фитнесом занимается. Всегда ходит с охраной, посещает такие места, куда простого смертного близко не подпускают. Но зимой я таки умудрился к нему подойти, сказал: «Папа, я Вадик, твой сын». А он…

Сперанский стиснул кулаки и поднес их к груди.

– А он посмотрел на меня, как на таракана: «Молодой человек, вы не первый, кто пытается прикинуться моим родственником. Должен вас разочаровать: я не имею детей». И велел охране меня вышвырнуть. Сволочь! Гадина! Вот тогда я и решил: пусть он сдохнет! Кому тогда его деньги достанутся, а? Ответ понятен: я докажу свое родство, ведь есть метрика… Я его урою… я…

Вадим снова захлебнулся яростью. А меня отшатнуло в сторону.