Вальс под дождём

Конечно, до мастерства бабы Лизы мне было так далеко, как пешком до Северного полюса, но в свободное время я частенько подсаживалась к свету, брала в руки лычки и с головой уходила в русскую старину Берендеева царства, где я была Снегурочкой, а Лелем, конечно, комсорг школы Серёжа Луговой с голубыми и колкими глазами-льдинками.

— Улька! Ульяна! Под колёса хочешь угодить?! — толкнула меня под бок бригадирша Оля.

Я так задумалась, что расчищала рельсы машинально, не обратив внимания на предупредительный гудок паровоза.

Санитарный! Снова санитарный! Сколько же их, раненых и искалеченных, везут с фронта! С лопатой наперевес я шагнула в ближайший сугроб и неожиданно для себя оказалась в объятиях Антона. Он подхватил меня сзади, прислонившись грудью к моей спине и жарко дохнул мне в ухо:

— Упадёшь!

Я испуганно шарахнулась от него в сторону:

— Не упаду! Пусти немедленно!

— А Антоха-то наш хват! — шутливо закричала весёлая краснощёкая заводила Маришка.

 — Москвичку себе выбрал, не прогадал!

Она притопнула валенком так весело, словно собралась на гулянку, а не перелопачивать километры снежных заносов. Её слова перекрыл весёлый хохот ребят, радующихся любой возможности отдохнуть. Я увидела напряжённые глаза Полины и залилась краской, словно совершила плохой поступок…

Домой мы с Полей шли в тяжёлом молчании. Я попробовала с ней заговорить, но чувствовала, что слова звучат фальшиво, потому что мы обе думали об Антоне и обе знали, о чём думает каждая.

В этот вечер я с особенным усердием плела лапти, но получалось плохо, потому что мысли занимали Антон, Полина и я, некстати оказавшаяся на чужом месте.

* * *Баба Лиза спала в маленькой спаленке, отделённой от горницы ситцевой занавеской с кружевным подзором. Занавески всегда были задёрнуты. Я ни разу не заходила в заповедные владения бабы Лизы, но видела, что божница в углу заставлена иконами. В скромном деревянном киоте с образом Богоматери лежала жёлтая восковая роза.

От потемневших ликов святых веяло торжеством и таинственностью другого, незнакомого мне мира, и я невольно вспоминала наказ бабы Лизы молиться за родителей, послушно шепча вечное «Господи, помилуй». Имена мамы и папы я не называла, потому что при любом упоминании невольно начинала плакать. А плакать нельзя — надо держаться и бороться! Каждую неделю я писала письма папе в часть, но ответ не приходил.