Вальс под дождём

Похоронная команда не нашла спрятанное, а мы не заметили. Я присела на корточки и аккуратно выловила мокрые листочки. Чернила расплылись, и всё, что осталось на память о бойце, — это две начальные буквы имени: Еф… Ефим? Ефрем? Непонятно. Ещё один пропавший без вести.

* * *Начиная с вечера над лесом плыл гул самолётов. Кукурузники «У-2» летели бомбить фашистов. Рабочие лошадки войны — они каждую ночь неуклюже проплывали над нашими палатками, едва не задевая крыльями верхушки деревьев. В армии шутили, что лётчики на «У-2» летают без карт.

«А где тут у вас путь на большак?»

Все знали, что на кукурузниках летает много женщин-лётчиц, и, глядя на лёгкие фанерные бомбардировщики, я каждый раз думала: «Смогла бы я?» — и с упорным постоянством приходила к печальному выводу, что нет, не смогла бы, потому что трусиха.

Мысли о собственном несовершенстве всегда повергали меня в уныние: в самом деле, что я за комсомолка такая, если боюсь высоты, боюсь бомбёжек, боюсь попасть в лапы к врагу, боюсь получить взыскание, — слишком много всяких страхов кружило вокруг меня и отравляло мне жизнь.

Проводив взглядом звено самолётов, я завернулась в ватник и уселась на лавку у землянки, чтобы немного подышать воздухом с лёгким запахом дыма от прогоревших кострищ под котлами.

От неожиданности я вздрогнула, когда из тумана бесшумно шагнула навстречу мужская фигура.

— Володя?

— Он самый.

Володя присел рядом и глубоко вздохнул:

— Тишина-то какая!

— Тишина? — Я посмотрела на него удивлённо. — А самолёты?

— Это не в счёт. Пусть себе гудят. Всё равно тишина.

Он помолчал, вслушиваясь в шумы, шорохи, голоса девчат из жилой палатки, окрики часовых: «Стой, кто идёт? Пароль?», негромкое ржание лошадей и мужской разговор ездовых, сдобренный красными огоньками папирос.

— Я до войны в Вологде токарем работал на судоремонтном заводе.