Шайтан Иван 5

За поворотом лента дороги просматривалась почти до самого перевала. От начала спуск был крутой, но постепенно становился более плавный. Поднялись выше метра на четыре, пять стали устраиваться в ожидании каравана. Ждать придётся до вечера, потом ночёвка на площадке и опять ожидание. Замаскировались все хорошо. Полёвка со слабовыраженными зелёными и коричневыми пятнами, полинявшая и хорошо поношенная, сливалась с окружающим пейзажем. Я устроился среди камней и пригретый солнечным теплом незаметно задремал.

На другом конце засады сидел Эркен, самый глазастый и наблюдал в подзорную трубу.

— Слыш, Азим, почему абадзехи, натухайцы своих грабят, да и шапсуги?

— Добро грабить, девки красивый, молодой, деньги много давать будут, потом турка покупать будет. — спокойно ответил Азим.

— Да как можно своих то? — возмутился Костя.

— Свои в селении, другие не свои. Пошёл девка или молодой в поле работать, захватил и всё. Работать много не нада.

— Что ж вы за народ такой? — возмутился Костя.

— Хороший народ, Костя. Есть плохой, очень плохой, хороший много, очень много, который работает и мирный. Чужой никогда не возьмёт. Русский тоже не все хороший, много плохой тоже есть. — спокойно, без злобы ответил Азим.

— Эт, да, твоя правда, у нас дерьма тожа хватает. — с досадой проворчал Костя.

Азим прижился в разведке у Кости. Прилежно, со всем старанием, осваивал необходимые навыки разведчика. Костя был очень доволен Азимом и Халидом. Знание особенностей местного менталитета и обычаев делали их ценными бойцами.

Скопив премиальные деньги, Азим, с разрешения полковника, построил небольшой, но крепкий дом в Пластуновке. Туда он перевез мать и младшего брата, которые до этого едва сводили концы с концами. Теперь у них был свой угол, огород, засаженный картошкой и овощами, а мать, умелая ткачиха, украшала дом узорчатыми коврами.

Каждый раз, возвращаясь домой, Азим чувствовал глубочайшую благодарность. Голод, унизительные просьбы о помощи, постоянная нужда, всё это осталось в прошлом. И он прекрасно понимал, кому обязан этой новой жизнью. Поэтому служил не за страх, а за совесть, дорожа своим местом в сотне, как величайшей удачей.