За руку с ветром

 – Кому писал?

– Мне! Зачем? Играл так, да? Играл?

– Да я тебе вообще не писал, – рассердился молодой человек. – Марин, не выдумывай, а?

В груди у девушки еще раз что-то перевернулось, а потом распалось на части – словно в ее сердце раскололась медная чаша с драгоценными бусинами и ярким бисером, которые тут же попали в кровь, затрудняя ее циркуляцию. Поэтому Марине показалось, что все тело ее одеревенело.

– А? Ага…

– Все. Я все сказал, – похлопал ее по плечу Черри, подумав, что говорить, в принципе, больше не о чем.

– Я поняла… – не могла поверить ему Марина. Чтобы не расплакаться, она смотрела в землю, на свои ноги. – А она?

– Кто она?

– Девушка, с которой ты приехал, блондиночка, она тоже на пару ночей? Или с ней что-то серьезное?

– Я не знаю, – не любил врать парень. – Давай, не думай о ерунде больше. Поехали ко мне на тусовку, найдешь себе пацана, пообщаешься с ним. Если что – я помогу адекватного выбрать, а не придурка.

И он с улыбочкой посмотрел в сторону сердитого Микаэля, сидевшего, скрестив ноги, прямо на чьем-то рюкзаке.

– Иди мимо. Мимо – это значит, не останавливайся около меня.

– Захлопнись. Или я тебя сейчас ногой в землю вобью, – рассвирепел Черри мгновенно.

– Мимо – это туда, – махнул длинной узкой ладонью обладатель белых волос, завязанных сейчас в небольшой хвост, из которого кокетливо выбивались пряди.

– Опять бушуют? – подошли к Марине Смерч и Маша. Они не отлипали друг от друга и смотрелись счастливыми молодоженами, у которых впереди должен был быть медовый месяц.

– Ага… – проговорила Марина, вдруг подумав, что Машка стала какой-то другой. Светло-карие глаза ее сияли, движения стали менее порывистыми и более женственными, а на лице сияла мягкая улыбка.

– Братики-акробатики, – улыбнулся Денис и пошел успокаивать парней."

"Да, немногие знали, что Ланде и Черри, эти два непохожих друг на друга ни внешностью, ни характерами парни были братьями, правда не родными, а сводными – их родители: известный театральный режиссер и талантливая актриса познакомились тогда, когда парням – вернее, тогда еще мальчикам – было всего по два годика.