За руку с ветром

Или начинала спрашивать: «Чаща, когда же ты, наконец, себе девушку заведешь, чтобы она с тобою ходила всюду?» Маша, я был для тебя другом, не более. Ведь два года я тоже считал себя твоим приятелем. И ты даже не понимала, что я влюбился. Дурное слово «влюбился», да?

Его пальцы сами по себе сжались. Я сцепила зубы и медленно кивнула. Я была согласна, что слово дурное. Не просто дурное – отвратное! На душе стало гадко и пустынно, словно вторая мелькнувшая молния попала мне прямо в душу и выжгла все, что в ней было позитивного.

Головастики с отчаянием ощупывали обгоревшие волосы и лысины.

– Заложник френдзоны, – усмехнулся он.

– Дима, ты… Но почему ты прямо мне не сказал, что я тебе нравлюсь? – проговорила я, с опаской глядя на одногруппника.

– Да? Чтобы ты меня отшила? – почти выкрикнул он, замолчал и следующую фразу произнес тихо, горько, хрипловато. Я слышала его голос, словно из трубки телефона. – Чтобы сразу послала меня? Чтобы у меня вообще не было никакой надежды? Без нее паршиво, Маша, поверь, без нее так паршиво.

– Оттуда ты знаешь, что я тебя бы отшила? – топнула я ногой. Да если бы он… раньше сказал мне о своих чувствах, год назад, я бы… А что бы я сделала? Оттолкнула бы Чащина или решила встречаться с ним?

«А не зря все говорят, что дружбы между мужчинами и женщинами не бывает?» – заявил в полной тишине самый наглый и самый рассудительный головастик с подпаленной башкой, и в него тут же полетело куриное яйцо.

– Почему, Дима? – повторила я.

– А ты разве не по Кларскому сходила с ума? – резонно спросил парень.

– Сходила… Но откуда ты-то знаешь?! Откуда? – широко раскрылись у меня глаза. Как он узнал?! Такое чувство, будто весь университет в курсе моих симпатий!

– Слышал, – отрывисто отозвался Димка. – Я же не такой дурак, каким ты меня видишь.

– Ты для меня не дурак! – выкрикнула я и замолчала, собираясь с мыслями. – Ты для меня – один из лучших людей на свете, – сердито и одновременно нежно ответила я ему. Я говорила правду."

"– Один из лучших, но не любимый, так ведь, Маша? – в его голосе не было обиды, одна лишь констатация факта.