Развод. Я календарь переверну

Не замечаю, что шепчу это вслух, громко.

- Мне нравится, когда ты меня так называешь...

- Иди ты в пень, Крестовский.

- В пень? Сейчас? Я могу...

- Продолжай, скотина!

- Вот это моя девочка. Да... Сейчас, любимая, еще немного, вкусная ты.

- Займи рот полезным делом, а?

- Слушаюсь, моя госпожа!

Моя госпожа! Ах-ах! Как звучит!

А что он сказал раньше? Любимая?

Нарываетесь на неприятности, господин адвокат, что ж...

Закрываю глаза, улетаю, думаю только о себе и своём наслаждении. В конце концов, я ведь никому ничем не обязана?

Дворжецкий? Ну, он мог бы не отпускать меня с Германом, да?

Макар — это вообще отрезанный ломоть, пройденный этап.

Господи, почему же так хорошо-то?

- Герман!

- Да, давай, моя королева, моя фемина, кончай!

Спусковой крючок нажат, спущен, выстрел не заставил себя ждать.

О, да...

Хорошо-то как, мамочки! Хорошо!

Судорогой сводит всё, дрожу, трясусь, сжимаю взлетая!

Боже...

Жаль, что так больно падать...

Или меня есть кому удержать?

Он поднимается, вытирает губы, смотрит так.

А потом так же бесцеремонно хватает за шею и врубается в мой рот страстным поцелуем.

Вот так.

И что мне с этим делать?

42.

Дрожу...

Откат пошёл.

Чувствую себя ужасно. Мне неловко и стыдно. Хочется спрятаться куда-нибудь. Но куда? Есть одно очень удобное место - грудь Крестовского.

Он прижимает меня к этой своей груди и по голове гладит.

- Всё хорошо, тихо... тихо...

- Не надо, пусти.

- Никуда я тебя не пущу теперь, поняла?

- Нет.

- Да.

- Нет.

- Ада...

- Уйди...

- Куда я уйду из своей машины?

- Тогда я уйду.

- Куда?

- К Дворжецкому.

- Ага, щаз, с тремя «зэ», уйдёт она. Всё. Хватит. Набегалась.

- Почему ты за меня решаешь? Я, может быть, не хочу!

- Хочешь!

- Нет!

- Хочешь...

Он поднимает мою голову, властно, хватает за подбородок, впивается поцелуем. А у меня слезы катятся.

Я не знаю почему. Просто не знаю и всё.

Наверное, вот именно сейчас я ощущаю как пройден какой-то рубеж.

Сейчас жизнь делится на «до» и «после».

Это еще одни «до» и «после».

Так уже было, когда я узнала об измене Макара.

Когда именно стало на сто процентов ясно, что он мне изменил, что он занимается сексом с другой женщиной. С другими.

Тогда был рубеж.

И больно было. Очень больно.

Но я понимала, что это нужно, и эта боль — она как боль от нарыва, который вскрыли. Вскрыли зная, что будет болезненно, но, если не вскрыть — можно погибнуть.