Путь серебра

– Я говорю о тех днях в Чернигове, когда ты провожал войско в поход, – невозмутимо продолжал Амунд, и у Брюнхильд от испуга оборвалось сердце. – Ты и твоя светлая дева, – он повернулся к Брюнхильд, и его взгляд потеплел, – да будут счастливы ее руки, помогли моей удаче. Не хочу остаться неблагодарным.

Брюнхильд взволнованно дышала, силясь осмыслить услышанное. Амунд не поведал вслух о тайне тех дней, когда она своими «счастливыми» руками опоила его и вынудила захворать в решающий час, но Брюнхильд не сомневалась, что он говорит именно об этом.

– Я хотел бы поднести твоей дочери Брюнхильд эту чашу в знак почтения и благодарности.

Амунд сделал знак, и его отрок подошел к Брюнхильд, неся ту самую чашу – где на стенках переплетались золоченые побеги и цветы, видимые всем, а тот, кто заглянул бы в нее, увидел бы огромного орла в полете, уносящего в когтях обнаженную женщину с яблоком бессмертия в руках.

Брюнхильд бросила взгляд на отца: дар был очень дорог и значителен. Хельги молчал, и в лице его ничто не дрогнуло.

– Б-благодарю тебя, – сказала Брюнхильд и чуть дрожащими от волнения руками взяла чашу.

Венцеслава рядом с ней вздохнула так, будто сестра у всех на глазах бросилась на шею чужаку.

– И раз уж переданное вами благословение богов так хорошо мне помогло, – Амунд перевел взгляд с Брюнхильд на Хельги, – я считаю справедливым немного отдать вам назад.

"– Твои дары прекрасны и достойны этого случая, – кивнул Хельги.

Хотя чем дальше, тем сильнее он осознавал, что потерю сына и удачи ему не возместят ни три, ни даже четыре серебряные чаши.

– Я говорю не только о дарах. Мы с тобой имеем средство заключить более тесный союз. – Амунд вновь глянул на Брюнхильд, прижимавшую к груди чашу с орлом. – И тогда моя удача… послужит нам обоим.

Даже в своем волнении Брюнхильд оценила, как тонко и любезно Амунд сделал свой намек: предлагал помощь, не тыча Хельги в глаза его нынешней слабостью.

Но Хельги нахмурился. Даже сделанный самым любезным образом, намек на то, что он нуждается в подкреплении чужой удачей, покоробил его, а признавать себя побежденным Хельги Хитрый не привык.