Отказ не принимается (СИ)

"

"Узкая талия, жгуты мышц, бугрящиеся мускулами руки, широченные плечи... Все это красиво, но не тронуло бы меня так, не будь у меня личного опыта тесного общения со всей этой красотой. Живо вспоминается, как удерживая вес тела на руках, Воронцов припечатывал меня к постели, как я гладила будто в лихорадке мощную шею...

И потом до меня доходит, чем и в каком состоянии Виктор Андреевич занимается.

Меня переполняют такие эмоции, что удержать их в себе нет никакой возможности, и я им сдаюсь.

Одним из полотенец я с размахом прохожусь по рекламируемой спине.

– Мало температуры? Мало? – я хлещу, выплескивая напряжение сегодняшнего дня. – Давайте вскипятим мозг! А то что? Он все равно не нужен!

Похоже, не на такой эффект рассчитывал Воронцов, потому что он таращится на меня как вырвавшуюся из леса бабу Ягу.

– Варь… – в его голосе намного меньше пафоса.

– Это что такое? Хуже Тимошки! А ну сядьте, Виктор, чтоб вас, Андреевич!

– Варь…

– Не варькайте! Сейчас я так оботру, что мало не покажется. И выпьете жаропонижающее, как миленький! А то я укол поставлю! Я умею!

Под мое гневное сопение, Воронцов садится на бортик ванны и хлопает на меня глазами, я как безвинно застуканный за списыванием двоечник.

И ресницы у него длиннее моих, и загнутые, и на концах не светлые.

Вымочив одно полотенце в холодной воде, шлепаю его Виктору на лоб.

– Держите! – я почти рявкаю.

Злобный запал почти прошел, но я понимаю, что стоит убрать командный голос, и Воронцов снова примется за свои закидоны.

Тимка один в один такой.

Особенно, когда болеет. У него две стадии во время простуды: бегает как ошпаренный кругами и творит, черт знает что, и лежит колбаской. Как бы мне из Воронцова такую колбасу навертеть?

Он бы еще отжался!

Но в слух этого не произношу, догадываясь, что Виктор может это воспринять как руководство к действию.

– Ты чего? – распахнув чайные глаза смотрит на меня с опаской.

– Вот я и увидела, насколько вы взрослый!

Лицо Виктора после этих этюдов заливает лихорадочный румянец, даже тонкий шрам на подбородке выделяется четче.

Господи, ведь он, наверное, такой безголовый, наглый и самодовольный, потому что его в детстве избаловали. Неужели Тимка таким охламоном вырастет? Я ведь тоже, когда смотрю в светло-карие глаза, опушенные ресницами, ругаться не могу.

Обиженный взгляд из-под капающего полотенца, намекает мне, что я не права.

Но я права!

Вот и второе полотенце сейчас как в холодной воде намочу, сразу весь театр прекратится!

Но я тряпка.