Поединок. Выпуск 2

Ты не думаешь, что в офицерском корпусе найдутся такие, кто будет рад этому? — поинтересовался я.

Лейтенант развел руками:

— Разве что наш общий знакомый — полковник Кастельяно...

11 сентября, 20 часов 00 минут

САНТЬЯГО. ВОЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ИЗДАЛО ПРИКАЗ, ОБЯЗЫВАЮЩИЙ ВСЕХ МАРКСИСТОВ НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ К ВЛАСТЯМ С ПОВИННОЙ. ЛИЦА, УКЛОНЯЮЩИЕСЯ ОТ ИСПОЛНЕНИЯ ЭТОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ, БУДУТ РАЗЫСКАНЫ И ПОДВЕРГНУТЫ СУРОВОМУ НАКАЗАНИЮ.

— Семнадцать! — Бармен сгреб кости в потертый кожаный стаканчик. — Твоя очередь.

— Семь.

— Не везет вам сегодня.

— Как сказать, Игнасио. Семерка у древних халдеев считалась счастливым числом.

Бармен по-своему истолковал эти слова:

— Довольны, значит, сегодняшним поворотом событий? Ну-ну. Не вы один, сеньор.

За резной деревянной решеткой, отделявшей стойку с высокими вертящимися табуретами от банкетного зала, гуляли «победители». Вырядившиеся в смокинги брыластые господа провинциального вида (из тех, что застряли в Сантьяго в ожидании визы на выезд из страны — «подальше от Народного единства»), их манерные дамы в вечерних платьях.

Хлопали пробки, звенели бокалы.

Раскрасневшиеся лица сияли откровенной радостью. Торжеством.

— Пир во время чумы? — Соседний с Фрэнком табурет оседлал Леспер-Медок, изрядно нагрузившийся за день вынужденного заточения в отеле. — Закажем что-нибудь?

— Поднимемся лучше ко мне.

В лифте Жак по-французски буркнул под нос нечто невразумительное.

— Ты о чем?"

"— О тех ресторанных снобах. — Он перешел на английский. — Фашисты. Законченные фашисты.

О’Тул оглянулся на лифтера. Пожилой мужчина с усталым безразличием горбился у пульта с кнопками, такими же блестящими, как начищенные металлические пуговицы его униформы.

Ворсистый ковер скрадывал шаги в коридоре. Тихо тут было, пусто. А в номер — с распахнутой балконной дверью — по-прежнему долетали пронзительно тревожные звуки глухих одиночных выстрелов.

— Фашисты, говоришь? — Фрэнк налил виски. — Вот уж не ожидал подобной категоричности в суждениях. Ты же не веришь ни в бога, ни в дьявола. И тебе, в сущности, на все наплевать.

— А кому не наплевать? — Жак пригорюнился вполпьяна. — Никто теперь ни во что не верит. А для нас в особенности нет ничего святого: такая уж профессия — «вторая древнейшая». После проституции.

«Все вы одним миром мазаны».