Первый эйдос

Сам или помог кто?

Глазки старушки алчно сощурились. Меф молчал.

– Ну да хоть бы и помог. Все равно лихо, – бойко затараторила Мамзелькина. – Не ожидал Лигул, хоть дархом и подстраховался. Приглядываются к тебе в Тартаре многие. Лигул-то не всем по нраву! Скупердяй он, бумажная душонка, в канцеляриях штаны просидел, всех паутиной оплел. Рубакам-то и служакам старым, вроде Арея, плохо при нем стало. Эйдосы-то нынче ручейком текут, не речкой. Горбун это знает и зол на тебя… Жди беды!

Меф усмехнулся. Ждать беды от Лигула – не новость.

– Прасковью тут давеча видела. В Москве. Привет она тебе шлет! – продолжала частить Мамзелькина.

Буслаев смутился.

– Как это? Она же не разговаривает?

– И-и, милый, что я немых мало носила? Важное-то глазами говорят. Язык, он так: по зубам потрепаться да остановку автобуса узнать.

– Не верю.

– Не веришь, так и не верь. За что купила, за то продаю. Заинтересовал ты ее. Да только не гордись сильно: кого она в Тартаре видела? Выбор-то сам понимаешь: из двух елочек да из сосенки! Ты, милый, Прасковье не верь.

– А зачем он ее взял? – спросил Меф.

Аида Плаховна воздела лукавые глазки к потолку.

– Вот уж не знаю. Он мне не докладается.

Меф, научившийся разбираться во лжи, понял, что старуха что-то утаивает.

– Дарх-то как? Шейку до крови не натирает? – поинтересовалась Мамзелькина.

– Нет. Все врекрасно, – сказал Меф, нарочитой оговоркой выдавая истину.

Аида Плаховна понимающе хмыкнула."

"– И валькирии-одиночке не доверяй! Осторожен будь… Через нее, через Прасковью, да через Даф беда к тебе ползет.

Сухими пальцами Мамзелькина ущипнула Мефодия за щеку и, позванивая косой, засеменила к двери.

– Все, голубки, пошла я. Двадцать минут уж на Земле никто не помирал. Лопухоиды, коли заметят, диссертации научные защищать будут. На озон да на витамины все списывать. А что Мамзелькина у друзей гостила, ни одна собака не догадается.

Продолжая бубнить, Аида Плаховна взялась за ручку двери и исчезла. Если стражи телепортировали всегда с четкой вспышкой, то Мамзелькина втягивалась внутрь и исчезала с шашлычным дымком. По характеру исчезновений она напоминала Дафне джиншу Гюльнару, которая давно сидела в кувшине. Однообразные шуточки про блондинок всех порядком достали.

По приемной расплылся сладковатый, грустный запах кладбища. Казалось, старуха, исчезая, высосала из мира всю радость.