Первый эйдос

«Книга Света»В тот день на Чимоданова снизошло вдохновение. Оно отыскало его в объятиях Морфея, бесцеремонно отряхнуло от крошек сна и вручило кусок одноцветного скульптурного пластилина. Петруччо сел и послушно принялся лепить человечков.

Примерно через полчаса к нему без стука вошел Меф и, не сказав даже «доброе утро!», направился к зеркалу. У самого Мефа в комнате зеркала не было.

– Решил собой полюбоваться? Тебя что, Вихрова покусала? – поинтересовался Петруччо.

Он сидел на полу и старательно дышал на вылепленного человечка, оживляя его.

– Нет. Мне кажется, у меня лицо меняется, – сказал Меф.

Чимоданов был единственный, кому он об этом сказал. Дафна немедленно забила бы тревогу, выдав больше внимания, чем он был способен переварить. Петруччо же настолько интересовался только сам собой, что помнить о других был органически не способен.

– Прыщи? – радостно спросил Чимоданов.

– Нет. Само выражение лица. Высокомерное. Резкое. Глаза запали.

– А-а-а. Я-то думал: нашего полку прибыло, – разочарованно протянул Чимоданов и вдруг ляпнул такое, глубину чего сам не осмыслил: – А про выражение чего ты удивляешься? Печать Каина.

Меф содрогнулся. Он слышал об этом и прежде и даже замечал, что у большинства их клиентов неприятные лица, но никогда не пытался систематизировать."

"– Не оживляется никак! А, это же комиссионерский пластилин! Не надо было у мрака заказывать. Можно было и в худсалоне купить… – бубнил в эту минуту Чимоданов.

Обнаружив, что Меф продолжает жадно слушать, он сказал:

– В общем, как пьяниц беспроигрышно видно, так и всяких прочих. У всякого порока свое клеймо. Просто у одних лицо дольше сопротивляется, у других меньше.

И Чимоданов снова засопел на пластилин. Сегодня Петруччо был в кожаной жилетке без рукавов. Жилетка шла Чимоданову гораздо больше пестрых свитеров. В ней он смахивал на цыгана. Руки у него тоже были цыганьи – тощие, без видимой мускулатуры, но жилистые и цепкие.

– Да что ж это такое! Не хочешь оживать, собака такая! – ворчал Чимоданов.

Кусок пластилина, от которого Петруччо настойчиво требовал жизни, внезапно сам собой смялся, принял новую форму, выскользнул из рук Чимоданова, и на столе заплясал маленький глумливый комиссионерчик.

– Папаша! Папаша, эйдос дай! – пищал он, протягивая к Петруччо ручки.