Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Но Лекена и мадемуазель Клерон король не отпустил в Россию… «Разве так друзья поступают?»

Ото всего этого Бестужев-Рюмин вновь обретал силу.

– Матушка, – зудил он над ухом императрицы, – вишь, лягушатники… вишь, паскуды каки! Не я ли давеча остерегал тебя от Франции?.. Отнеси перышко подале, а то на трактатец ненароком чернил капнешь. А французы тогда-сь и рады стараться, твою кляксу за ратификацию сочтут!

Тайный пункт о помощи России в ее жестокой борьбе с Турцией встал Людовику поперек горла. Этот пункт затормозил союз всей антипрусской коалиции… Кстати подоспел Шувалов.

"– Матушка, – сказал он, – я с шевалье де Еоном беседу имел. Он разумно предлагает не инвектировать статью далее, а просто плюнуть на нее. Сама посуди: на султана турецкого веревку, даст бог, еще намылим. А сейчас… Фридрих – волк, в овчарню уже залезший. Не мучайся, матушка, разорви и брось!

– Ну ладно, – ожесточилась Елизавета. – Как они, так и мы.

* * *Дуглас был вызван к Бестужеву.

– Видите? – спросил его канцлер, держа в руках статью о секретной помощи Франции.

После чего союз трех стран против Фридриха был заключен. План совместных боевых действий был опробован в Конференции, и де Еон стал собираться в дальнюю дорогу. Помимо письма Елизаветы к Людовику, он отвозил во Францию еще 50 000 золотом лично для Вольтера и целый мешок бумаг Петровской эпохи,[11] чтобы Вольтер, не полагаясь только на свой гений, ознакомился бы с личностью Петра I по документам…

Перед отъездом кавалера Бестужев позвал его к себе.

– Ея императорское величество, – хрипло сказал канцлер, – изволила жаловать вас на дорогу в триста червонцев…

Канцлер хмуро брякнул на стол кисет с деньгами, и нежная лапка кавалера бесшумно потянула к себе русское золото.

– Это от императрицы, – продолжал Бестужев. – А сейчас получите и от меня… Вы не имели чести знать маркиза Шетарди?

– Довольно наслышан о его неудачах в России.

– А где маркиз сейчас, известно ли вам?

– Он умирает в крепости Ганнау…

– Вот, – подхватил канцлер.

– Грех молодости со временем проходит и обращается в другой грех, который времени уже не дано исправить.

– Может, я и стар для вас, – чеканно отвечал Бестужев.