Отель «Оюнсу»

 – Пять карат! Ни фига себе! У Сенкевича была такая… – он замолчал, приглядываясь, и удивление медленно сползло с его лица: – Мля… Это его серьга… эксклюзивная работа, изготовлялась по заказу в единственном экземпляре…

Габазов схватил банку, из которой ела Оля, и глубоко зачерпнул из неё своей ложкой. В ложке, покрытое маслом, по которому медленно стекали икринки, лежало человеческое ухо, вяло кровоточа ошметками плоти. Судя по внешнему виду, ухо даже не отрезали, а просто грубо выдрали из головы.

Оля вскрикнула, хватаясь за рот, выскочила из-за стола и упала на колени, сотрясаясь от приступа рвоты.

– Он отключил электричество! – где-то позади раздался голос Эдика и что-то зашуршало.

Марина обернулась, широко расставив руки, чтобы нащупать хоть что-нибудь, и увидела неясный силуэт Базояна, раздвигающего пластины жалюзи возле одного из окон. За окном было лишь немногим светлее, чем в ресторане. Свет уличных фонарей и окон других коттеджей пропал, сменившись сумерками приближающейся ночи, и отель погрузился во мрак.

"– Сволочь! – взъярился Гарик. – Он хочет найти нас по свету фонарей или по звукам голосов! Тихо всем! Не по делу рты не открывать! – Габазов перешел на шепот: – Эдик, зажигалка есть?

– Нет, – ещё тише ответил тот. – Я её во время пати где-то посеял! Ещё одну Кулич взяла, когда утром курить ходили! В офисе, где управляющий лежит, есть фонарь, я видел, на полке стоит!

– Я схожу! – прошептал Гарик. – Не трогай жалюзи! Он по-любому за окнами следит!

– Тихо! – перебил его Базоян, и в воцарившемся безмолвии отчетливо послышался доносящийся из коридора скрип половиц, потревоженных размеренными и грузными шагами.

Скрип медленно приближался, и Марина, холодея от ужаса, опустилась на корточки, стараясь не издавать ни звука. В голове истерично билась единственная мысль – необходимо спрятаться, срочно спрятаться! Но глаза ещё не привыкли к темноте, и она судорожно пыталась вспомнить, где можно найти укрытие.