От Лукова с любовью

Тренер Ли вздохнула так же, как недавно, когда продемонстрировала, что способна понять язык моего тела и мимику, и одарила меня едва заметной улыбкой, в которой сквозило раздражение.

– Джесмин, я – атеистка. Я не верю в чудеса. Я не прошу тебя ни о чем таком, на что ты, по моему мнению, не способна.

Я не произнесла ни слова. Я была идиоткой, что не ожидала этого. Настоящей идиоткой. Я могла признаться себе в этом открытии. Понять, почему, черт возьми, я не подумала о том, что нам придется вести себя на публике как паиньки, было выше моих сил.

Я точно была никудышной актрисой. И я терпеть не могла врать.

И еще больше мне не понравилось то, что об этом она не сказала мне в самом начале.

Крепко прижав к виску указательный и средний пальцы, я медленно выдохнула, что было совсем не похоже на меня. Вопрос застыл у меня на губах и в сердце, и я не желала слышать ответ, но он был мне необходим.

– Неужели моя репутация так плоха, что мы обязаны делать это?

– Джесмин, никто не отрицает, что ты – фигуристка мирового класса.

Снова – здорово.

– …но меня беспокоят кое-какие мелочи в твоем прошлом, которые мы хотим по возможности исправить, чтобы помочь нам всем. Ты меня понимаешь.

Это был полный облом. Я поняла. Я абсолютно все поняла.

У меня была такая дурная репутация, что всем казалось, что спасти ее можно было только в том случае, если бы моим другом стал какой-нибудь фигурист с кукольной внешностью.

"Со мной все было в порядке. Я могла постоять за себя. Я могла постоять за других. Я не терпела оскорблений. Что в этом плохого? Даже мой брат Джонатан однажды, много лет назад, сказал мне, что если бы я была мужчиной, то никто не посмел бы усомниться в этом. Люди обычно считали меня кем-то вроде придурковатой героини с золотым сердцем.

– Не нужно перегибать палку.

Дверь со скрипом отворилась, помешав мне сказать кое-что еще. Потом в щель заглянула черноволосая голова, и через мгновение показалось лицо, которое становилось мне все более и более знакомым.