Оплаченный диагноз

Очнешься – захочешь сбежать, а куда, как? Ты будешь как вареный овощ – температура повышенная, вес пониженный, почти ничего не соображаешь. Попросишь трубки убрать, чтобы дышать самостоятельно, тебе сделают дренаж, откачают остатки легких, заклеят дырки. Канюли поставят, к кислороду подключат. Опять будет больно – рот сохнет, губы трескаются, постоянно хочется пить, а не дают. И кормят через зонд в носу, а ты сама даже повернуться не можешь, у тебя руки-ноги не действуют, пролежни прогнили до кости. Приборы, катетеры, капельницы, больно, больно.

Она отпихивает костлявую бабку, выныривает. Просит: «Телефон… позвонить…»

«Кому? Кого помнишь? Кто сама-то, не забыла? – отзывается мягкий голос. В нем удивление: – Надо же, держится! Ну, правильно, давай, держись!»

За что? За что держаться? И за что ей все это?

Она снова становится воздушной и поднимается выше, выше – в темноту, подкрашенную с одного края розовым светом…

Утром, как и пророчил накануне Сенька, пришлось встать пораньше.

Дети, впрочем, очень старались меня не побеспокоить. Громко шикали друг на друга, хлопая дверцей холодильника в поисках пропитания, сами собирались к выходу – их старания и мертвого бы подняли.

Я, однако, не спешила выходить из своей комнаты. Не хотелось мешать Сашкиному добровольному подвигу – это во-первых. Раз уж моя взрослая дочь решила взять на себя заботу о младшем братце, а заодно о нуждающейся в покое и отдыхе маме, мешать ей не следовало, это было бы непедагогично. И недальновидно, потому что в следующий раз героиня могла взять самоотвод.

А во-вторых, хотя на самом деле в-главных, мне не хотелось встречаться с детьми, чтобы не отвечать на вопросы о Натке.

В общем, уняв сердцебиение, вызванное неожиданной армейской побудкой, я вернулась в постель и лежала там, пока Сашка не поскреблась ко мне тихой мышкой.

– Мам, ты спишь? – Дочь приоткрыла дверь и сунула голову в щель. – Да спи, спи, еще рано.