Он. Она. Другая (СИ)

Врач сказал, будет много спать, — о том, что она периодически просыпается, чтобы вырвать и сходить в туалет, молчу.

— Как легче будет, позвони. Хочу ее услышать, — просит отец.

— Да, конечно. Надеюсь, завтра получится.

— А навещать можно?

— Нет. Здесь карантин из-за вспышки кори.

Свекор тяжело вздыхает.

— Дада, все, идите посидите, а то опять давление подскочит, — велит его старшая дочь. — Так, мы почти все собрали. Если что еще завтра довезем.

— Хорошо. Я пришлю название отделение и палату.

— Давай. Сейчас поедем.

Кладу телефон обратно и только сейчас понимаю, что у меня футболка в засохшей рвоте. Представляю, как несет от нее. Но у меня пока нет сменной одежды. Только легкая ветровка. Иду в туалет, который находится в палате, снимаю ее и застирываю. На голое тело, поверх бюстгальтера надеваю куртку и застегиваю ее.

Моя соседка Куляш-апай — дама продвинутая. Сидит в беспроводных наушниках и разговаривает, как я поняла, с дочкой — мамой Ерлана. Я же поправляю одеяло, проверяю, есть ли температура.

И тут в ушах резко звенит, подкатывает тошнота, затылок больно тянет. Я поняла, осознала. Мальчик, похожий на Таира…ведь ему год, или чуть меньше. Двенадцать месяцев плюс девять. Почти два года обмана. А это значит, что на момент аварии муж уже мне изменял, а его любовница была беременна. Родила сына. Сына, которого сегодня он поставил выше нашей дочери, когда выбрал отвезти их домой, а не остаться с Нафисой.

— Сабина, пойдем в столовую, — Куляш-апай коснулась моего плеча и я обернулась. — Попросим медсестру присмотреть за дочкой.

— Я не голодная. Кусок в горло не лезет.

— Тогда чай тебе хотя бы принесу.

— Рахмет, Куляш-апай, — грустно улыбаюсь ей.

Когда они с внуком уходят, выключаю в палате свет, чтобы дочке было комфортно. Она стонет во сне, но пока у нее нет новых позывов.