Олигарх с Большой Медведицы

– Вадим? – позвала Дунька и шагнула в квартиру. – Вадим?! Ты где? Ты дома или нет?!

Свет в прихожей почему-то не зажегся, наверняка перегорел выключатель. Почему-то у них в прихожей всегда перегорал именно выключатель, а не лампочка, и отец, починяя его, все время бушевал, что «такая хреновая проводка доведет когда-нибудь до пожара!».

В эту секунду Дунька остро пожалела о том, что сразу не поехала к родителям. Надо было. Или к Лизе. Нет, лучше к родителям – там отец, и за его спину в случае чего можно в любую минуту спрятаться и радоваться тому, что она такая широкая и надежная, отцовская спина!

– Вадим? Почему у нас света нет?

Она скинула башмаки и пошла в сторону кухни, чтобы зажечь свет в смежном коридоре.

– Черт! Что тут такое?!

Шаря рукой по стене, она добралась до выключателя, нажала, и сильный белый свет залил ее дом.

Вернее, то, что раньше было ее домом.

Кругом валялись вывороченные и испорченные вещи – целые горы и курганы вещей, какой-то пух летал над полом, ленты поролона лезли из-под дверей.

Дуньке стало нечем дышать.

Туфли. Полушубок из белой норки, который она обожала, подаренный ей Лизой в прошлом году на день рождения. Сумки. Белье. Книги.

Целым не осталось ничего. Совсем ничего.

– Боже мой, – услышала она тоненький голосок и поняла, что это ее собственный жалкий писк.

Переступая через то, что еще утром было ее миром, всхлипывая и давясь, она добралась до кухни, где в полной темноте тоже угадывался разор и разрушения. Ей срочно нужно выпить воды. Очень холодной воды, хотя бы глоток.

За ней, в разгромленном коридоре был свет, а впереди тьма, и, когда свет погас, она ничего не поняла – ей показалось, что тьма из кухни прыгнула и поглотила свет.

В темноте за ее спиной что-то произошло, она это точно знала, как знала и то, что жизнь ее кончилась.

Прямо здесь, прямо в эту секунду. Оказывается, секунда – это очень много.

В нее укладывается все – последние звуки капающей воды. Стук пришедшего лифта. Грохот крови в ушах. Сожаление о том, что все так быстро кончилось. Горе от того, что родителям будет трудно это пережить. Особенно отцу, он очень ее любит. То есть любил.

Волосы шевельнулись на затылке, и в последнюю секунду она прикрыла глаза – страшно умирать с открытыми.