Один против Абвера

Капитан сидел за столом в пустой комнате, перелистывал личные дела офицеров полка. Мерцала старая настольная лампа. Стабильность напряжения оставляла желать лучшего. Жиденький свет озарял окна, задернутые полотном, облезлые стены.

За массивной дверью в коридоре поскрипывали половицы. Там прохаживался часовой. Другой стоял на лестнице, двое или трое — в вестибюле. Еще парочка курсировала вокруг здания.

Подчиненных он отправил по делам. Гена Казначеев быстро вернулся, одарил командира краюхой ржаного хлеба, котелком с овсяной крупой и снова умчался в закат.

Он перекладывал папки, перебирал бумаги, которые никому не приходило в голову сшивать. С учетом военнослужащих в этой части действительно были проблемы. Тому имелись объективные причины. Полк формировался в спешке, люди в него поступали без разбора. После ржевской мясорубки многие части существовали только на бумаге. Уйма народа пропала без вести вместе с документами.

Подкараулить где-нибудь на дороге офицера, направляющегося в часть, труп зарыть в канаве. Присвоить его личность заодно с одеждой и вещами. Лишь бы фото не слишком противоречило оригиналу. В таком бардаке этот номер легко прокатит.

Можно перебраться через линию фронта уже с бумагами, изготовленными умельцами из абвера. Так это и сделали люди предателя Лизгуна.

Информации о фигурантах данного дела было немного. На всех бумагах красовалась печать штаба армии.

Он всматривался в снимки, пытался составить психологические портреты этих людей.

У тридцативосьмилетнего особиста капитана Вахновского было неприятное вытянутое лицо, недобрые глаза, спрятанные под отечными мешками. Губы поджаты, на физиономии написано какое-то нетерпение. Он словно ждал, когда фотограф выполнит свою работу, чтобы побыстрее поставить его к стенке.

Странное чувство овладело капитаном контрразведки. Он испытывал необъяснимую неприязнь ко всем фигурантам дела, которым сейчас занимался. Вроде не должен. Большинство из них — порядочные советские люди. Они выполняют свой долг, беззаветно преданы Родине, делу Ленина — Сталина, все такое. Но стряхнуть с себя это липкое чувство он не мог. Неприязнь была тотальной.