Норвежский лес

А про себя подумал: «Что же с ней было ночью? Однозначно, то была живая Наоко. Она не приснилась мне – она действительно пришла и сняла передо мной одежду».

Рэйко, умело насвистывая «Proud Mary», собрала мусор в полиэтиленовый мешок и завязала горлышко. Я помог отнести в сарай инструменты и мешок с кормом.

– Утро люблю больше всего, – сказала Наоко. – Кажется, что все начинается с самого начала. Приходит время обеда, и мне становится грустно. А вечер ненавижу. Так и живу, думая об этом каждый божий день.

– И за этими думами летят ваши годы. Пока размышляете, как там наступает утро, опускается ночь, – весело сказала Рэйко. – Оглянуться не успеете.

– Можно подумать, тебе вечера в радость, – сказала Наоко.

– Я совсем не радуюсь. Но и молодой становиться опять не хочу, – сказала Рэйко.

– Почему? – спросил я.

– А надоело! Разве не ясно? – ответила Рэйко и, продолжая насвистывать «Proud Mary», отправила метлу в сарай и закрыла дверь.

Вернувшись в комнату, они сняли резиновые сапоги, переобулись в обычную спортивную обувь и сказали, что идут на поле.

– Это работа неинтересная, к тому же – совместно с другими людьми, поэтому тебе лучше остаться здесь. Почитай книгу, например, ладно? – сказала Рэйко. – Потом постирай наше грязное белье, оно в ведре, в ванной.

– Шутите? – уточнил я.

– Еще бы, – засмеялась Рэйко. – Конечно, шучу. Разве не видно? Какой он милый! Как считаешь, Наоко?

– Согласна, – ответила она.

– Буду учить немецкий, – вздохнул я.

– Хороший мальчик.

Я пошел в ванную и еще раз умылся, взял щипчики и постриг ногти. Очень скромная ванная комната – с учетом того, что здесь живут две женщины. Лишь одинокие баночки с косметическим кремом, что-то для губ, что-то от загара и какой-то лосьон. Настоящей косметикой тут и не пахло. Покончив с ногтями, я перебрался на кухню, сварил кофе и, усевшись за стол, открыл учебник немецкого.

В полдвенадцатого женщины вернулись с поля, по очереди приняли душ и переоделись. Потом мы пошли в столовую, а после обеда прогулялись до ворот.