Ночь самой дорогой любви

 — Еще раз ты тронешь её пальцем, и я сам лично переломаю тебе каждый из них."

"Выпустив полы куртки громилы, Андрей выпрямился, убрав оружие в карман. Генка подскочил на неверных ногах и быстрым шагом заковылял за угол дома. Кровь, хлеставшая из его носа, заливала серый, с пятнами луж асфальт, оставляя алые следы. Мы проводили его взглядом. Ну все, пора уходить. Я оглянулась и посмотрела на блондинку, не отрывавшую прозрачных глаз от Черного. Андрей убедился, что Генка скрылся за углом и обратил на нас внимание. Я порадовалась, что больше не должна ничего этой наглой воровской роже.

Но мне стало не по себе, когда проститутка приосанилась, словно солдат при виде офицера.

Таня, какого хрена? Пошли отсюда живо. — Хотелось заорать мне, но язык прилип к нёбу. Я стояла и наблюдала, как Черный вынимает из кармана документы и передает блондинке.

Таня, почти не дыша, сделала шаг к нему и взяла паспорта дрожащей рукой. Когда она обернулась, в её глазах стояли слезы.

Она скользнула по мне извиняющимся взглядом и бегом направилась к дверям подъезда.

— Пошли, подвезу тебя.

Ха! Три раза. Куда подвезешь? Прямиком в ад?

Я развернулась и зашагала по направлению к остановке, на ходу снимая кожанку и завязывая на талии, чтобы прикрыть дыру на джинсах. Меня порядком удивила легкость, с которой с моих губ сорвалась следующая фраза, прозвучавшая, как я поняла, от чистого сердца, как пожелания счастья и здоровья на юбилей.

— Иди нахуй, Черный.

Ответом мне был заливистый хохот.

38. Макс

— Ты, продажная тварь! Шлюха!

— А ты сам не лучше! Женился на мне, чтобы продвинуться по службе. И чего ты ожидал в ответ? Любви до гроба?

— Заткнись тварь!

За грохотом голоса послышался озлобленный женский смех. Истерический, с нотками безумия.

— Что, правда глаза режет?

Он снова не мог уснуть. Няня приготовила ему теплое молоко с медом, чтобы унять раздирающий горло кашель, но это не помогало. Таблетки понижали температуру, но ненадолго, глаза снова горели, значит, действие жаропонижающего закончилось.

— Убирайся из дома и прихвати это мелкое отродье! — звук шлепка, похожий на удар мяча о стену.

— Не смей так говорить о нашем сыне!

Он неуверенно поднялся с кровати и приблизился к двери, из-за которой доносились крики и ругань.

— Не нашем, а твоём. Твоём и этого мудака Дениса. Убью суку!

Ручка двери поддалась, и он увидел родителей. Мать, одетая в вечернее платье, стояла, сжав кулаки и грозно сверкая карими глазами.