Незнакомка с родинкой на щеке

Отодвинула конверт с документами, который вовсе не интересовал меня теперь. Вынула и поставила на стол деревянный футляр, где Женя держал именной револьвер, которым его наградил лично генерал Драгомиров за отличную службу на Балканах. Возле инкрустированной костью рукоятки была выгравирована надпись, это подтверждающая."

"Не знаю, зачем я сделала это… по сей день не знаю: руки мои все еще дрожали, а в мыслях был сумбур. Но я отыскала также и патроны к этому револьверу, полностью зарядила барабан и убрала его в свой ридикюль.

Наверное, я боялась снова оказаться беззащитной перед кем-то, кто физически сильнее меня… Футляр же я поставила на место и заперла сейф. После скорее оделась и покинула квартиру.

* * *Я долго и бесцельно шла по Невскому, теперь уж вовсе не замечая ничего хорошего, лишь оборванных мальчишек-попрошаек да странного вида типов, в которых иногда даже умудрялась узнавать Петра Зимина.

Разумеется, мне это лишь казалось…

До Дворцовой площади я добралась пешком, но почему-то совсем не чувствовала усталости.

Долго еще стояла у подножия Александровской колонны, подняв лицо, и внимательно, будто могу найти там ответ, вглядывалась в бронзовую фигуру ангела на самой ее верхушке. Точно так же здесь стояла Незнакомка в тот первый день, с которого все началось. Ангел этот, попирающий змея большим латинским крестом и печально глядящий вниз, на город, считался в народе защитником Петербурга, его стражем. В то время как огромная колонна из цельного куска розового гранита олицетворяла собою всю мощь Российской Империи, всю ее огромную силу, сметающую, если уж разойдется, все живое на своем пути. Будь то чужестранцы-захватчики или же свои вольнодумцы.

В народе с некоторой опаскою относились к ней. Может, из-за глупых рассказов, будто колонна, огромная шестисоттонная глыба, стоявшая безо всяких опор, просто напросто рухнет в один прекрасный день. А может, оттого, что за спиною ангела сплошной стенкой высилось ни что иное как Главный штаб…

Вот его, как и людей, в нем сидящих, точно следовало опасаться.

И тогда-то, припоминая все метания Незнакомки по этой площади – от колонны к дверям Штаба, а потом и ее поспешное бегство прочь, я осознала, чего она на самом деле боялась. Этой государственной мощи, сметающей все живое на своем пути в своих целях. Не за себя боялась – за кого-то из близких. Разумеется, не за свиноподобного Хаткевича, как я думала прежде – не смотря на то, что с Хаткевичем ее все-таки что-то связывало.