Чужестранка

Я думал, что позволю ему делать все, как он захочет, но не стану сам принимать в этом участия, сохраню дистанцию между ним и собою — по крайней мере мысленно…

Рэндолл усмехнулся и дернул Джейми за больную руку — достаточно сильно для того, чтобы тот повалился на постель от внезапного приступа боли. Рэндолл опустился перед постелью на колени и в несколько считаных мгновений доказал Джейми, что его представление о дистанции иллюзорно…

— Он… он сказал мне, что я восхитителен, — говорил Джейми, не глядя на меня и с неимоверным напряжением вцепившись пальцами здоровой руки в край кровати.

Я хотела остановить его, сказать ему, что нет нужды продолжать, что он не должен продолжать, но вместо этого крепко сжала губы и стиснула одну руку другой, чтобы не дотрагиваться до него.

И он поведал мне все остальное: о медленном, с наслаждением, избиении плетью, перемежаемом поцелуями; о невыносимой боли от ожогов, которая выводила его из бессознательного состояния для новых мук и унижений… Он рассказал все, запинаясь, порой со слезами, рассказал больше, чем я, казалось, могла перенести, но я перенесла и слушала его молча, как исповедник.

— Клэр, я не хотел думать о тебе… вот так, нагой, беспомощный, униженный… вспоминать, как я любил тебя. Это было бы равно богохульству. Я хотел вычеркнуть тебя из своего сознания и… просто существовать, сколько выдержу. Но он этого не допустил.

Влага выступила у Джейми на щеках, но он сейчас не плакал.

— Он разговаривал со мной.

— Обо мне?

После долгого молчания голос мой прозвучал словно хриплое карканье.

Джейми только кивнул, снова опустив глаза на подушку.

— Да, — помолчав минуту, заговорил он. — Он чудовищно ревновал к тебе, ты же понимаешь.

Нет, мне это не было понятно.

— О да. — Он кивнул еще раз. — Лаская меня, он спрашивал: «А она ласкала тебя так?»

Голос у Джейми дрогнул.

— Я не отвечал ему, я не мог бы ответить.

Он крепко прикусил губу, не в силах говорить дальше.

— И так все время, — справившись с собой, продолжал он, — он как бы держал тебя возле меня. Я боролся, всем своим разумом я боролся с этим наваждением… я пытался отключить разум от тела, но боль пронизывала меня, снова и снова, она была выше того барьера, который я мог преодолеть.