Невинность в расплату

Он? Бадрид? Самый холодный, самый жестокий и равнодушный мужчина? И вдруг на коленях? У моих ног? У моей постели?

Постойте!

Откуда у меня может быть такая высокая постель? И расписной ковер. Который бьет по глазам своей яркостью?

— Мари!

Он сжимает мои руки.

Лихорадочно мечется по лицу взглядом.

А меня током бьет. Снова и снова.

От каждого взгляда, что говорит в тысячи раз больше, чем любые слова, сколько бы их не произнести.

Он того, как хочется отдаться в эти сильные, надежные руки, сжимающие меня.

От того, как он выглядит.

От лица, расчерченного глубокими морщинами, которых не было раньше. Посеревшего, больного, как будто он вдруг постарел лет на двадцать. Что-то случилось?

Явно случилось, ведь кроме прорези морщин, я замечаю в его черных, как смоль, волосах, седину.

Да что же произошло?

И почему Бадрид, как одержимый?

А я?

Я…

О, Боги!

Я в его спальне!

Мир должен был рухнуть, чтобы я оказалась здесь. Сойти с ума. Или случилась и правда какая-то катастрофа вселенского масштаба!

Может, пока я спала, произошло землетрясение? И все, кроме этой комнаты, в руинах, а мы с ним последние выжившие на километры вокруг?

Я никогда не была в спальне Бадрида.

Но почему она тогда мне кажется такой знакомой?

Откуда я точно знаю, что это именно то самое место? Этот ковер… Высокая кровать с деревянными столбиками, огромная, почти как сама комната? Уж точно больше той, где я ночевала в последнее время!

И…

Я пытаюсь поднять руки. Провести по его лицу.

Мне хочется стереть эту серую краску.

Хочется спросить, что же все-таки случилось.

И улыбнуться.

Ведь он волновался. Явно волновался за меня!

Его глаза не врут. И лихорадочный блеск, где-то граничащий с безумием, которого и представить в Бадриде не могла, просто кричат об этом! Он правда волновался! Он…

Улыбнуться. Успокоить. Провести рукой по щеке, задыхаясь от его лица. Так близко… Так отчаянно близко… Сжать его руку в ответ…

Но…

Я не могу!

Ничего не могу!"

"Нет сил даже на то, чтобы до конца раскрыть глаза, поднять отяжелевшие веки.

Все тело, будто деревянное. Застывшее. Не мое и неживое, потому что совсем мне не подчиняется!

И странное чувство.

Будто я целую вечность барахталась в какой-то вязкой темноте. В глухом болоте.

Тягучем. Черном. Заполненным какой-то отчаянной тоской и обреченностью. Дикой болью, что прожигала насквозь. Била по всем внутренностям.

И засасывала.