Московский инквизитор

 — Просто скучно стало дома сидеть, вот и решили немного развлечься — ну, где же еще такого дурака, как ты, увидеть можно? Теперь таких даже в цирке не показывают!

— Подождите! Я ничего не понимаю! — недоуменно сказал Гуров.

— Поздновато ты хватился! Ты уже давно ничего не понимаешь! — в тон жене Орлова подключилась супруга Крячко.

— Стоп! — решительно заявил Лев. — Давайте сядем и поговорим!

— Да нет, друг Левушка! Это мы говорить будем, а ты слушать! — не менее решительно произнесла жена Орлова.

Следующие полчаса Лев действительно только слушал то, что на два голоса, дополняя и перебивая друг друга, говорили ему женщины, но, вопреки их ожиданиям, оставался при этом совершенно спокойным. Ожидая от него более бурной реакции, которой, к их удивлению, не последовало, они несколько растерялись, так что под конец жена Орлова спросила у Гурова уже без прежнего запала.

— Ну и кто ты после всего этого? Неужели умный?

— Где Маша? — ровным голосом спросил Лев.

— Внизу, в машине сидит, — ответила жена Крячко."

"— Позвони ей, пожалуйста, и скажи, чтобы поднялась, — попросил он.

— А тебе самому что, трудно? — буркнула та, но позвонила: — Маша, поднимайся! — Она и хотела бы сказать, что все в порядке, но не решилась — уж слишком спокойным выглядел Лев.

Раздался звонок в дверь, но Гуров не поднялся, и дверь пошла открывать опять же жена Крячко. Когда Маша вошла в комнату, Лев увидел ее зареванное лицо, растрепавшуюся прическу, затравленный несчастный вид, а, главное, глаза! Это были глаза умирающего человека, не было в них ни блеска, ни жизни, ни хоть капли надежды на светлое будущее! Гуров прислушался к себе, не почувствовал в душе любви к этой женщине, только жалость, и просто сказал:

— Маша! У нас гости.

Услышав это, державшаяся из последних сил Мария просто поплыла, глаза наполнились слезами, плечи затряслись, лицо исказила судорога едва сдерживаемых рыданий, она с трудом всхлипнула, и тогда он, никогда не любивший подобных сцен, тем более при посторонних, добавил:

— Там в кухне, кажется, должно что-то быть.

— Не надо нам ничего, пойдем мы, — сказала, поднимаясь, жена Орлова.

Разочарованные тем, что сцены бурного примирения не увидят, женщины вышли.