Место под солнцем

Он быстро захлопнул за собой дверь.

— Оля! Кто там еще пришел? — послышался голос Иветты Тихоновны из комнаты. — Это ко мне?

— Нет, бабушка. Это не к тебе. — Гришечкин огляделся. Господи, какая нищета! Какая страшная, безнадежная нищета… — Зачем вы пришли? — спросила Оля, не поднимая глаз.

— Давай пройдем куда-нибудь. Мне надо с тобой поговорить.

Оля провела его на кухню, молча уселась на табуретку. Она прятала глаза, избегала его взгляда. Она никого не хотела сейчас видеть, и меньше всего — Феликса Гришечкина. С нее довольно было на сегодня беседы с этим вежливым майором.

— Как ты себя чувствуешь? — Он притронулся пухлыми влажными пальцами к ее руке.

Оля отдернула руку, словно ее ударило током, и ничего не ответила, продолжала сидеть молча, уставившись в одну точку.

— Оленька, где пистолет? — спросил Гришечкин.

— В ящике, — эхом отозвалась она.

— Отдай его мне, Пожалуйста.

— Зачем?

— Его надо выбросить. Он не должен находиться в твоем доме. К тебе могут прийти с обыском.

— Из милиции? Они уже приходили.

— Как? Когда? — выдохнул Гришечкин и почувствовал, как взмокла рубашка под пиджаком.

— Только что.

Он немного перевел дух. Значит, обыска еще не было.

— Оля, это очень важно. Скажи мне, кто именно приходил, сколько их было, о чем с тобой говорили?

— Майор. Фамилию не помню.

— Кузьменко?

— Да, кажется. Он показал удостоверение, я запомнила, что майор.

— Он был один?

— Да. Он дал мне подписать вот это, — она протянула повестку.

— Это ничего, Оленька. Ничего страшного. Ты только держись, девочка. Я знаю, как тебе сейчас тяжело, но ты держись. И слушайся меня. Кроме меня, тебе сейчас никто не поможет. Ты это понимаешь?

— Мне ничего не нужно.

Она едва ворочала языком. Если бы он знал ее недостаточно хорошо, то подумал бы, что она под наркотиком. Но какие могут быть наркотики? Девочка в шоке, в тяжелом шоке. Он пытался найти правильный тон, готовился к этому разговору уже два дня. Слишком долго готовился. Надо действовать, пока не поздно.

— Они тебя спрашивали, где ты была в ту ночь?

— Да.

— И что ты ответила?

— Я сказала, что с работы поехала домой.

— Умница, — слабо улыбнулся Гришечкин. Значит, не так все страшно. Шок не настолько глубокий, если она сообразила, что нельзя говорить правду. Все поправимо. Все будет хорошо.

— Идите домой, Феликс Эдуардович. Мне надо побыть одной, — голос ее зазвучал немного уверенней, — завтра похороны, и я должна быть готова.

— Да, я понимаю.