Место под солнцем

Никогда не приглашала одну и ту же больше трех раз. Чувствовала, что главное для него — разнообразие. Никогда ни на что не претендовала. Ни разу за эти пять лет с ней не возникло проблем.

Если с человеком нет проблем, его почти перестаешь замечать. То есть замечаешь — по мере надобности, а что он тоже живой, как-то забываешь.

Когда однажды, дождливым октябрьским вечером, Света Петрова появилась в его квартире без звонка, без приглашения, он несказанно удивился. Такое было впервые.

Но еще больше он удивился, когда заметил, что она ненакрашена, какая-то землисто-серая, встрепанная.

Она даже не поинтересовалась, дома ли его жена и сын. К счастью, их дома не было.

— Жорик! — выдохнула она с порога. — Жорочка! — и совершенно неприлично, по-бабьи завыла.

Он испугался, что услышат соседи, затолкал ее в квартиру, запер дверь. Потом отвел на кухню, усадил, налил воды прямо из-под крана, насильно влил в нее почти весь стакан и, дождавшись, когда она успокоится, сурово спросил:

— В чем дело?

— Я была у врача… — Губы ее опять задрожали, ей было трудно говорить.

"

"«Ну вот, — с раздражением подумал он, — сейчас заявит, что беременна и поздно делать аборт. Тоже мне, святая невинность! Мальчика нашла, дура! А еще потребует, чего доброго, чтобы я на ней женился, шантажировать начнет… Правильно говорят, в тихом омуте черти водятся. Ни с кем нельзя расслабляться. Ни с кем и никогда».

Света между тем закурила, руки ее так тряслись, что он испугался — вдруг уронит горящую сигарету на дорогой французский линолеум?

— Жора, у меня рак, — произнесла она хриплым шепотом.

— У тебя — что? — переспросил он, хотя прекрасно ее расслышал.

Она положила горящую сигарету на край стола и зачем-то стала трясущимися руками расстегивать блузку. Егор Николаевич схватил сигарету, загасил ее в пепельнице и выбросил в помойное ведро.

— Вот, — сказала она, вываливая перед ним свою тяжелую белую грудь, — опухоль уже видна. Она большая и скоро даст метастазы… — Убери сейчас же! — выкрикнул он. — Что ты мне показываешь? Я не врач! Застегнись сию минуту!

Он отвернулся, брезгливо морщась.

Даже тошнота подступила к горлу. Он не успел ничего разглядеть, да и вряд ли так уж было заметно. Она ведь внутри, опухоль. И еще две недели назад эта грудь… Баринов прекрасно знал: рак не заразен, но даже отступил на несколько шагов от этой толстой чужой бабы, которая сидела, тихо подвывая, в его чистой красивой кухне и показывала кусок своей отвратительно больной, безнадежно больной плоти.