Малыш для стервы и холостяка

Покажет он сейчас хоть словом, хоть жестом, хоть взглядом хотя бы толику того, что было ночью? Или…

— Как ребенок себя чувствует? — тон Марка был рабочим, подчеркнуто-нейтральным.

— Хорошо. Я немного скорректировала его меню на сегодня, чтобы перестраховаться.

— Хорошо. Мне надо будет еще поработать сегодня. Нормально, если вечером посижу с мелким?

— Нормально, — Рита почему-то чувствовала себя обманутой и очень, очень старалась не показать своего разочарования. — В холодильнике есть борщ.

— Да, спасибо.

И ушел.

Что ж, все понятно. То, что было ночью — остаётся там, в ночи, а днем мы по-прежнему друг другу никто. Правила игры ясны, а вот устраивают ли они Риту, она еще подумает.

Ночью Рита привычно проснулась от плача Арсения, сонно потянулась за халатом и сразу пошла на кухню.

Марка, который вскоре тоже пришел туда, она почувствовала спиной, хотя тот молчал.

— Пришла, чтобы спеть мне колыбельную?

Его голос был таким хриплым, таким волнующим, что у Риты начало что-то сладко зудеть внутри, будто нерасчесанный укус комара. Вот вроде и понимаешь, что не надо трогать — хуже будет, а руки так и тянутся…

— Пришла, чтобы выпить чаю.

Рита развернулась к Марку и, нагло ему улыбнувшись, села за стол с кружкой, от которой поднимался легкий пар.

— Чтобы выпить чаю со мной? — Марк сел напротив, гипнотизируя ее своими невероятными глазами.

— Чтобы выпить чаю с конфеткой, — ухмыльнулась Рита и потянулась к вазочке с карамельками. Она медленно разворачивала обёртку, прекрасно отдавая себе отчет в том, для кого она сейчас так красноречиво облизывает губы, для кого пробует языком конфету, прежде чем закинуть ее в рот, и для кого говорит протяжное «м-м-м», будто бы наслаждаясь сладостью.

— Вкусно? — бархатно скользнул по ней голос Марка.

— Да, — выдохнула Рита, и он вдруг моментально оказался рядом и впился в ее губы, раскрывая их для себя. Наглый язык ворвался в ее рот, огладил, обласкал, а потом, нежно скользнув по защёчной впадинке, вдруг забрал себе Ритину конфету.

А Марк разорвал поцелуй и, как ни в чем не бывало, сел за стол с совершенно невозмутимым видом.

— Апельсиновая, — сказал он, захрустев отобранной карамелькой. — Жаль, я больше мятные люблю.