Малышка и Карлссон

– И улыбка у него какая-то фальшивая!»

– Ну что, пошли? – спросила Катя.

«Эх, Димка! Ничего тебе не отломится!» – подумала Лейка.

– Ты когда вернешься? – спросила она. – Вечером?"

"Катя вопросительно посмотрела на Селгарина.

– Сегодня – вряд ли, – сказал тот. – Через пару дней, если всё сложится удачно, а если нет, то еще позже. Она вам позвонит, Лейла.

– Да, Лейка, я тебе позвоню! – пообещала Катя. – Пока! – Она торопливо чмокнула Лейку в щеку и поспешила за уже вышедшим из квартиры Селгариным.

– Катька, может, тебе ключи дать? – крикнула ей вслед Лейка.

– Не надо! Я позвоню!

Двери лифта сомкнулись, и он пополз вниз.

С опозданием Лейка вспомнила, что ключи от Катиной мансарды так и остались у нее.

«Ничего, – решила она. – Сережке скажу: пусть отдаст папаше, если понадобятся. Интересно, где это Наташка застряла? Уже давно пора ей приехать!»

Наташка появилась минут через десять после ухода Кати и Селгарина. И выглядела она даже хуже, чем раньше. Похоже, теперь она «крышей» поехала: губы дрожат, глаза совершенно шизовые… Ввалилась в квартиру, быстренько заперла дверь…

– Ты чего? – насторожилась Лейка.

– Н-нет… – Зубы ее звонко лязгнули.

– Чего это тебя так колбасит?

– М-меня?

– Нет, меня! Ну дурдом! Ты чего трясешься?

– Я-я?

«Коньяк?» – вспомнила Лейка. Как говорится, боитесь потолстеть – выпейте коньяку. Коньяк снижает чувство страха.

– Пошли! – Она потащила Наташу на кухню, накапала ей грамм пятьдесят из Катиной бутылки.

Наташа поперхнулась, закашлялась… Брызги «коллекционного» коньяка полетели в разные стороны, а рюмка со звоном покатилась по линолеуму. К счастью, не разбилась…

…А лицо у Наташи стало совсем белое.

– Это его к-коньяк? – Нижняя челюсть тряслась, как у старушки.

– Наташка, да что с тобой? – всерьез встревожилась Лейка.

Она подобрала рюмку, сполоснула быстренько, налила еще, сунула Наташе, но та не взяла. Молча отпихивала ее руку и нечленораздельно мычала.

«Ну всё, клиника! – подумала Лейка. – Надо „скорую“ вызывать. Эдак я совсем без подруг останусь!»

– Пей, дурочка, полегчает! – повысила она голос.