Леди GUN

«Ограничиться деньгами? А не маловато ли для этого извращенца? А что, если… Это неимоверный риск, – по коже бежали мурашки. – Что, слабо устроить свою собственную жизнь, жизнь Лены и ее детишек». Раздумывать было некогда. Он пошел к епископу требовать выполнения условий, ввергших Симеона в такой ужас, который по мощи можно было сравнить лишь с тем состоянием, что постигло епископа во время ночного визита Бориса в часовню. Однако Симеон выполнил все, как и обещал…

Что касается денег. Сумма, запрошенная Борисом, превышала плату Седому и Кабану, которая причиталась этим жуликам за похищение новорожденного, не в три, как было условлено с ними, а в четыре раза.

Она равнялась сорока тысячам шиллингов. У епископа не оказалось столько денег, поэтому часть из них, а не хватило пятнадцати тысяч, он выплатил иконами, списанными задним числом. Это доставило Борису особое удовольствие. Ведь роли теперь переменились."

"Перед глазами стояла та злополучная икона святителя Николая, с которой все началось.

Теперь Симеон был самым что ни на есть вором. Стоимость икон взялся определять сам Борис, на глаз. Рыская в загашниках кафедрального собора, Борис самолично выбирал иконы, которые, на его взгляд, подходили для расчета.

Его будоражил азарт и мало занимало место действа. Его «праведный гнев» никак не стыковался с той авантюрной игрой, что он затеял. Он сознательно отгонял от себя импульсы совести, не стесняясь вершить свой суд в доме молитвы, там, где воспевается имя Создателя и где живет память о Его любви.

Он делал то, что казалось ему выгодным, уподобляясь изощренной местью своему врагу, на которого должна была обрушиться совсем иная кара.

Борис отобрал семь икон, сказав взопревшему Симеону, присутствовавшему на процедуре отбора: «Этого будет достаточно, чтобы покрыть недостачу в пятнадцать тысяч». Когда покончили с деньгами, Борис изложил очередные требования. Он сказал:

– Не тешь себя иллюзиями, что общаешься со мной в последний раз.

Я намерен ехать в Киев вместе с тобой. Ты возьмешь с собой Елену Родионову и своих родных детишек.

Услышав это, Симеон забыл, как дышать, и поперхнулся собственной слюной. Ему вдруг подумалось, что спасительной соломинкой может стать здравый смысл его шантажиста. Глотая слова, епископ произнес:

– Вы же прекрасно понимаете, что я не могу иметь детей и не могу взять их с собой. Это то, что никак не утаить. Это сразу бросится в глаза.