Кружок экстремального вязания

Проходят годы, и ты начинаешь видеть, что дерево облезлое, невысокое, сладкого дали одну горстку, про внучку Деда Мороза лучше промолчу, она на самом деле бабушка, размалевана, словно клоун, и косы у нее из пакли. А детские обиды – это прямо страшное горе, горькое-прегорькое, о них всю жизнь помнишь.

– Грустно как-то, – вздохнула я. – Мне до сих пор елка кажется прекрасной, а Снегурочка – милой.

– Какие ваши годы, – усмехнулся хозяин. – Доживите до моих лет – тогда и поговорим.

– Хотите сказать, что Настя солгала?

Андрей Дмитриевич склонил голову к плечу.

– Просто вспомнила детскую обиду на то, что ей сделали замечание. Я ребенка сильно баловал.

– А вы можете сказать что-нибудь об этой ситуации?

– Конечно нет, – усмехнулся Зорин.

У меня тихо звякнул телефон. Я посмотрела на экран.

– Можно задать вам очень личный вопрос?

– Если это необходимо, то да, – не стал возражать владелец особняка.

– Почему вы не стали убирать отметину на лице? – бесцеремонно осведомилась я. – Сейчас медицина чудеса творит.

Глава двадцать восьмая

– В год, когда подлый комар вцепился в меня, никакого лечения не существовало, – улыбнулся мой собеседник. – Насекомое впрыскивает яд, он разъедает кожу и ткани, язва долго не закрывается. Да, ее лечили, но успеха не достигали. Проходят годы, прежде чем формируется рубец. Сегодня, наверное, можно как-то изменить травмированную часть лица, но я не предпринимал попыток узнать об этом. Зачем? Будь мне тридцать, сорок, даже пятьдесят лет, вероятно, мог бы поспешить к разным специалистам.

– Вы неправы, – возразила я. – Один умный врач увидел ваше фото и сказал: «Кожный лейшманиоз распространен в основном в тропиках и субтропиках. Переносчики его – насекомые, грызуны, порой человек. Но то, что вижу сейчас, это последствия ожога. Думаю, в лицо плеснули чем-то едким.