Красный, белый и королевский синий

Интересно, если бы я упомянула о тех встречах, о которых ты все время забываешь, или о названиях стран, которые ты не можешь правильно запомнить, быть может, они решили бы, что восемьдесят пять лет – это, пожалуй, достаточный срок, которого мог ожидать от тебя народ Британии?

Дрожь в руке королевы удваивается, но ее зубы крепко стиснуты. Комната погружается в гробовое молчание.

– Ты не посмеешь.

– Правда, мама? Хочешь проверить?

Кэтрин поворачивается к Генри, и Алекс с удивлением замечает слезы на ее лице.

– Прости меня, Генри, – просит она. – Я подвела тебя. Я подвела всех вас. Тебе нужна была твоя мама, а меня не было рядом. Я была так напугана, что начала думать, что, может быть, это к лучшему – держать вас за этим стеклом. – Она поворачивается к своей матери. – Взгляни на них, мама. Это не опора наследия. Это мои дети. И, клянусь своей жизнью и жизнью Артура, я свергну тебя с престола прежде, чем позволю им почувствовать все то, что заставляла меня чувствовать ты.

Несколько мучительных секунд комната находится в напряжении, затем:

– Я все еще не думаю… – начинает Филипп, но Би хватает чайник с середины стола и опрокидывает его прямо ему на колени.

– О, мне ужасно жаль, Пип! – восклицает она, хватая его за плечи и толкая к двери, попутно заикаясь и визжа. – Я ужасно неуклюжая. Знаешь, наверное, это все кокаин виноват – так повлиял на мои рефлексы! Пойдем-ка приведем тебя в порядок?

Она выталкивает его наружу, показав Генри большой палец через плечо, и захлопывает за ними дверь.

Королева смотрит на Алекса и Генри. Алекс видит это в ее взгляде: она боится их. Она боится угрозы, которую они представляют для того идеального лоска Фаберже, на который она потратила всю свою жизнь. Она в ужасе.

А Кэтрин не собирается отступать.

– Что ж, – произносит королева Мэри. – Полагаю… Полагаю, что вы не оставили мне выбора?

– О, у тебя есть выбор, мама, – отвечает Кэтрин. – У тебя всегда был выбор. Возможно, именно сегодня ты поступишь правильно.

Как только за ними захлопывается дверь, задыхаясь, они прислоняются к гобелену на стене, разгоряченные, смеющиеся, с мокрыми от слез щеками.

"– Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Им плевать, услышит ли это кто-то еще.

Алекс уже по пути на взлетно-посадочную полосу, но вдруг видит ее, расписанную краской на стене кирпичного здания – яркое пятно на фоне серой улицы.

– Подождите! – кричит Алекс водителю.