Когда убьют – тогда и приходите

– А вы-то что могли сделать?

– Тетя Люба мне в тот вечер звонила.

– И что?

– А это у нас было не принято с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Я тоже не звонила ей с дежурства. Например, дома телефон не работает, или я пошла к соседке поболтать, или в ванной. Она звонит, а я не беру, и она сразу начинает представлять всякие ужасы и не может думать о работе, пока не услышит мой голос, – Екатерина вдруг улыбнулась, – у нее вообще было такое правило: думай о том, на что можешь повлиять, а на что не можешь – туда не суйся.

Забыв, что у нее в руках платок, Екатерина быстро смахнула ладонью набежавшие слезы.

– И она сказала вам что-то необычное?

Девушка пожала плечами:

– Да нет… Как ты, как дела, поужинала ли… Но так ласкова была, будто знала, что через час ее не станет. А я, идиотка, еще посмеялась над ней, а надо было понять, что она расстроена или устала, собраться да и приехать. Я ведь тоже медсестра, помогла бы ей на посту, и вдвоем мы бы обязательно заметили, что с тем больным что-то не так.

Девушка разволновалась, и Кошкин вдруг слез со своего кресла и подал ей стакан воды. Ирина не стала делать ему замечание. Катя выпила, несколько раз прерывисто вздохнула и, кажется, успокоилась, а Кошкин вернулся на место.

– Понимаете, Владимир Вениаминович очень высоко ценил тетю Любу как специалиста и полностью ей доверял. Всегда говорил: «Когда Любовь Петровна на посту, я за отделение спокоен». Если бы кто-то другой из сестер дежурил, то он бы или сам вырвался, или кого-то послал, если уж совсем никак, но тетя Люба была для него почти что врач, правда, Владимир Вениаминович?

– Совершенно верно, Катя.

– Он не мог знать, что ее что-то выбило из колеи, а я знала. Поэтому я виновата, а не он, и если вы его осудите, то я буду себя чувствовать еще в сто раз больше виноватой.

Ирина улыбнулась девушке. Мимолетная неприязнь ее испарилась без следа, и захотелось сказать что-то хорошее, но слов не находилось.