Когда убьют – тогда и приходите

Ордынцев успевал максимум кусок хлеба на ходу сжевать.

– А как же во время войны? Доктора в медсанбатах, бывало, по трое суток непрерывно оперировали, – Кошкин нахмурился, будто что-то вспомнил.

– Как во время войны, надо думать во время войны, а сейчас мир, – огрызнулся психиатр, – я с глубочайшим уважением отношусь к военным медикам и преклоняюсь перед их подвигом, и надеюсь, что в трудную минуту у меня хватит мужества поступить так, как они.

Только перед военной медициной и перед медициной мирного времени стоят даже разные стратегические задачи. Сейчас у нас мирное небо над головой, но руководство ничего другого почему-то не может нам предложить, кроме как равняться на своих героических собратьев. Вместо того, чтобы расширить штат, разработать для нас нормальную документацию, изменить порядок приема пациентов, словом, вместо того чтобы организовать работу… Ну нет, не так, чтобы медикам прямо было удобно, это, конечно, перебор, а просто чтобы максимально эффективно оказывать помощь пациентам, так вот, вместо этого нас заставляют работать на износ, выжимая последние остатки гуманности и сострадания. Вы простите, что я так разошелся, но просто вы, товарищ судья, привели сейчас любимый аргумент нашей администрации. Дежурить сутки через сутки тебе трудно? А как же во время войны? Пятьдесят больных вести не хочешь? А как же во время войны? Рентгеновский аппарат тебе старый? А во время войны и такого не было! Ну что делать, преодолеваем трудности, но сами подумайте, товарищ судья, чего бы мы могли добиться, если бы нам дали нормально работать? Если бы в Минздраве сели и подумали, может, и действительно дневники не надо писать каждый день, если у больного все в порядке? Или что система приемных отделений архаична, и надо ее реформировать? Но зачем думать, напрягаться, деньги тратить, когда можно до бесконечности давить на героизм и гуманизм рядовых врачей? Ой, прямо расстроили вы меня, товарищи судьи!

Свидетель скрестил руки на груди и набычился.

Кошкин поджал губы. На лице его ясно читалось: «Мог бы я тебя припечатать, но не буду опускаться до твоего уровня».