Когда убьют – тогда и приходите

Она рассказала бы тете Любе, что Ваня очень нравится ей, и раньше она обязательно бы влюбилась в него без оглядки, а теперь как-то нет, и от этого он нравится еще сильнее.

Может быть, она переболела этой дурацкой любовной лихорадкой, как корью, когда была без ума от Ордынцева. Хорошо, если так. Главное, вроде поняла, что страдания и бросания жизни на алтарь любви – это ненормально.

А тетя Люба сказала бы, наверное, на это, что Катя молодец. Что они с Надей за нее тревожились, как она будет строить отношения с мужчинами, раз растет без отца и не видит нормальных отношений мужа и жены, а теперь ясно, что она не пропадет.

«Не пропаду, – улыбнулась Катя, – потому что я больше не думаю, что растоптать себя ради великой любви – высшая доблесть женщины. Спасибо вам, Владимир Вениаминович, за науку и за все».

Как только она это подумала, зазвонил телефон.

Катя вскочила. Неужели Ваня? Но в трубке сказали глуховатым басом:

– Это Ордынцев.

– Что-то случилось?

– Да что сразу… Я насчет кладбища. Собирались же.

– Тете Любе будет приятно.

– Надеюсь, что так.

Договорились на субботнее утро. Ордынцев попросил ее взять только тряпок, а все остальное у него есть, и пару пакетов грунта купит в цветочном магазине.

– У тебя там раковина большая?

– Как сказать… Обычная, как у всех.

– Ладно, три возьму. Можно было бы с клумбы свистнуть, но это, наверное, нехорошо.

– Наверное.

– Тогда не будем.

– Сажать-то еще рано, но земля пусть отлежится.

– Вы так все знаете…

– Что делать, Кать, пришлось.

От деловитости Владимира Вениаминовича настроение у Кати поднялось. У них с тетей Любой на маминой могиле почему-то ничего не росло. Что только они ни пытались, и бархатцы высаживали, и каменную розу, и анютины глазки – бесполезно. Только за памятником, в узкой щели между цоколем и оградкой, буйно цвели незабудки, и плющ, посаженный соседями, перекинулся к ним и густо обвил оградку. Осенью его ветви становились багряными, а растущий рядом старый клен укрывал могилку своей разноцветной листвой, и эта природная красота казалась им с тетей Любой возвышенной и завершенной, так что они оставляли как есть и убирали листья, только когда начинались дожди, и буйные краски осени угасали, сменяясь серебряной серостью и песочной тоской.

А вдруг у Ордынцева легкая рука?

Катя открыла шкаф, прикидывая, что можно пустить на такие тряпки, чтобы не стыдно было показать Ордынцеву.

Все было тети-Любино, и всего было жаль.