Колодец забытых желаний

Это она уж так…

– Ты скажи ей, чтобы она мне позвонила.

– Скажу.

– Ну все, – не в силах продолжать эту муку, решительно объявил Олег Петрович. – Пока.

– Пока, – помедлив, сказала она. – Береги себя.

Он бросил нагревшуюся трубку на кровать, и она приземлилась как раз на брошенный свитер.

Я не буду думать, приказал он себе. Изменить ничего нельзя. И никогда было нельзя!..

Или я просто не пытался ничего изменить? Не думал о близких? Или думал как-то не так, как нужно было о них думать?

Олег Петрович натянул водолазку, а поверх нее самый любимый пиджак, будто этот пиджак мог как-то спасти его от несовершенства мира, вдруг обрушившегося на него, и крикнул в глубину квартиры:

– Гена!

– А?!

– Отвезешь икону на Фрунзенскую прямо сейчас.

Гена появился в распахнутых дверях гостиной и задумчиво покачал туда-сюда дубовую створку.

– А как же я вас одного оставлю, да еще в каком-то неизвестном месте!

– Все будет хорошо."

"– Да лучше я завтра утречком поеду и заброшу ее!

– Забрасывать ничего не надо, – монотонным голосом сказал Олег Петрович.

– Олег Петрович, у вас охраны никакой нету, а на самом деле…

– На самом деле я больше ничего не хочу слушать.

Гена Березин пожал плечами.

Шеф после разговоров с бывшей женой частенько бывал не в духе, и тут Гена решительно его не понимал!

Да у него такие крали водились, закачаешься просто! И еще будут водиться, ибо, как птички небесные, слетаются на его денежки целыми стаями и порхают, порхают!.

Рассуждая таким образом и тяжко вздыхая от несправедливости жизни, Гена потащился к входной двери обуваться.

Дурное предчувствие вдруг поскреблось где-то в глубине души, но Гена решительно отогнал его.

Кровь еще долго капала с разбитой губы, и было больно, и казалось, что больно от мороза. Он не знал, сколько времени просидел, прислонившись к стене.

Федор промерз до костей, так что зуб не попадал на зуб. Кстати, зубы он проверил, и они оказались целы – он прямо пальцем полез в рот и долго там щупал, трогал и шатал, и ничего вроде не шаталось.