Колодец забытых желаний

 – Ну, куда нам собаку?! А кто с ней будет гулять?

Физиономия сразу омрачалась, он утыкался в книжку, раздраженно кривил рот и бормотал что-то о том, что, если бы была собака, ему было бы с кем поговорить.

Ну что ей стоило хоть раз, ну хоть один раз сказать ему – да?!

Да, сыночек! Конечно, давай заведем собаку! Хочешь, завтра поедем вместе на Птичий рынок, как в детстве, и купим там толстого, сонного, глупого щенка, и повезем его вместе домой, и он будет спать у тебя за пазухой и смешно дергать во сне толстыми младенческими лапами, и какая разница, кто с ним будет гулять?!

Вероника шла, снег летел в лицо, таял и стекал по щекам.

Господи, помоги нам!..

В конце концов идти стало некуда. Дорога кончилась у подножия какого-то бесконечного дома, длинного, как Китайская стена, и высоченного, как Останкинская башня.

За Китайской стеной среди сугробов были натыканы какие-то гаражи и сараи, а дальше начинался лес.

Соблазнительная мысль уйти в этот лес и замерзнуть мелькнула у нее в голове.

Как хорошо: сесть в сугроб, закрыть глаза, привалиться головой к деревцу и больше ничего не видеть и не слышать. Медленно думать, медленно замерзать, медленно проваливаться в темную мглу.

И страха больше не станет. И ужасающих мыслей. И холода.

Вероника с сожалением посмотрела на лес, стоявший черной стеной, потопталась возле гаражей и пошла обратно.

Деваться ей некуда. Даже замерзнуть нельзя.

Какая-то дорога, очень широкая, ярко освещенная и совершенно пустая, лежала ниже горки, на которой какой-то умник выстроил Китайскую стену.

Вероника задрала голову и посмотрела на темную громаду дома.

Придется сидеть в подъезде, пока не откроется метро. Это, значит, сколько?.. Часов пять? Или четыре?.. Да и в подъезд не попадешь, наверняка везде кодовые замки! Мало ли таких желающих сидеть в подъездах?!

Оскальзываясь на запорошенной снегом дорожке, она пошла вдоль дома.

Сын пропал из дома.

Из музея пропали ценности. И, кажется, ее сын замешан.

И еще какие-то ублюдки ворвались в квартиру, пугали и грозились убить ее и Федора.

Она не могла прогнать ублюдков, она не знала, как это делается, и поэтому молча слушала то, что они ей говорили, и плакала.