Когда правит страсть

Она звучала правдоподобно, если не считать того, что Паппи никогда бы не согласился на такое. Он сказал бы ей правду и увез бы подальше от опасности, даже если бы это означало покинуть Англию и найти другое убежище. Он, конечно, не стал бы ей лгать и заставлять участвовать в столь жестокой интриге.

– Я понимаю, почему твоя история тебе нравится больше моей, – задумчиво произнесла Алана. – Ты скомпрометировал дочь короля. И тебя ждет его гнев, когда мы наконец воссоединимся.

– Если это окажется правдой, я буду вынужден смиренно просить тебя о прощении.

При этой мысли он нахмурился. Почему, если он уверен, что подобного не случится?

– А ты способен на смирение? – с любопытством спросила она, но тут же заверила: – Никогда не прощу тебя, даже если ты согласишься унизиться.

Он помрачнел еще сильнее.

– Окажись ты принцессой, моя семья снова попала бы в немилость из-за меня, а мне пришлось бы отправиться в добровольное изгнание из Лубинии за должностное преступление. К счастью для моей семьи, этому не бывать.

В его голосе звучала прежняя убежденность, так сильно раздражающая Алану.

– Мне следовало согласиться с тобой и покончить с этим, – буркнула она. – Но есть маленькое несоответствие между твоей историей и действительными событиями, что доказывает правоту Паппи. Я не собиралась упоминать об этом, поскольку Паппи не был уверен, что сумел донести до моего отца правду. Если этого не случилось, ты вполне можешь заявить, что все это ложь, и тогда станешь отрицать любое мое утверждение.

– Довольно! Говори же!

О боже, подумала Алана, а ведь он по-настоящему разозлился. Только потому, что она не запрыгала от радости, услышав его предположение, что она может оказаться «невиновной»? Или потому, что она сказала, что не простит его? Вероятно, для Кристофа важно, чтобы она не  оказалась принцессой, как раз из-за его ужасного обращения с ней.

– Алана, – мрачно произнес он.

– Ладно! Но я предупреждала, что это может не привести никуда. Несколько месяцев спустя после моего похищения из дворца Паппи был настолько тронут горем моего отца, что послал ему письмо. Он заверил его, что будет беречь меня, пока Фредерик не выяснит, кто хотел моей смерти. Больше ни один человек не должен был знать о том послании.