Каркуша или Красная кепка для Волка (СИ)

Компания острой и слишком быстро понимающей, что и к чему Харон самое последнее, в чем он сейчас нуждался. Хотя временами был согласен признать, что обожает эту девицу. Дозировано, конечно же.

И исключительно в компании с сонбе, ага.

— Альцгольд, говоря по-русски, шестерка и гнилой человек… И есть люди, которым я точно нравлюсь больше, чем он. Так что да, убрать его труда не составило бы, как и наглядно продемонстрировать, что не стоит реанимировать попытку получить неплохую такую трешку в спальном районе, отжав ее у семьи Вороновых.

— Эрик потянулся и взял со стола бокал с виски, сделав небольшой глоток. И закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

Мысли собираться и, тем более, анализировать все, что случилось за последнюю неделю, отказывались. Пришлось выдержать небольшую паузу, прежде, чем продолжить разговор. И даже умудриться поддержать его во вполне цензурной форме, сохраняя поразительное хладнокровие.

Хоть что-то еще удалось сохранить, не считая хрупких, только еще зарождающихся отношений с болтливым и вредным главой студенческого совета, да.

— Знаешь, сонбе… — криво улыбнувшись, Эрик сделал неопределенный жест рукой, очертив кабинет. Андрей в ответ только мягко улыбнулся. — Из меня вышел отвратительный старший брат. Нет, я люблю Марка, я действительно за него переживаю, я всегда и во всем ему помогу. Но я, как оказалось, не знаю его. Совершенно. Не знаю, чем он увлекается, что ему интересно, какой он. Не знаю, когда и где мы, я и родители, упустили момент и дали ему сломаться.

— Наркотики?

— Хуже. Или лучше. Это как посмотреть. — парень качнул головой, хмурясь и пытаясь припомнить строчки из заключения врачей. — Фармакология. Антидепрессанты, психотропные, анальгетики. Дикий коктейль, где градус повышался быстрее, чем в самом крутом баре. Коктейль, сдобренный алкоголем. Специалисты сказали, что он как будто сознательно себя убивал раз за разом. Только не на постоянной основе, а периодами. Знаешь, как бывает — человек живет, живет, живет… А потом понимает, что не выдержит больше.

— Ребенок, — беззлобно вздохнул Андрей, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Ребенок, — тихий смешок казался неуместным, но в нем не было и грамма веселья. Скорее уж горького разочарования с нотками грусти. Вздохнув, Кальянов сделал еще один глоток из бокала. — Маленький, одинокий, уверившийся в собственной ненужности ребенок.