Извращенное Притяжение

— Мой отец не хочет войны с Нарядом. Это ударит слишком близко по дому, но, если он согласится на перемирие с твоими братьями, это вполне может привести к объявлению войны со стороны Наряда.

— Мы не воюем из-за одной территории. — сказал я. — Твой отец правит Великими Озерами. Нам не нужно объявлять перемирие, игнорируя существование друг друга.

— Ты думаешь, что игнорирования существования друг друга достаточно, чтобы мы с тобой стали официальной парой? Где мы вообще будем жить? Мы не можем жить вместе в Чикаго, потому что это вызвало бы проблемы.

— Не говоря уже о том, что Наряду придется туго, если они снова доберутся до меня, чтобы закончить начатое.

Динара рассеянно погладила шрам на моем предплечье и продолжила:

— И я, живущая в Лас-Вегасе, выглядело бы так же плохо. Что бы мы ни говорили, люди будут считать меня частью Каморры и заподозрят перемирие между твоей семьей и моей, что приведет к тому же результату — войной между Братвой и Нарядом.

Наряд имел прочные связи с политической элитой Чикаго и Иллинойса.

— Я хочу, чтобы мы были вместе. Если мы оба этого захотим, ничто нас не остановит.

Динара прижалась лбом к моему.

— Давай поговорим об этом, когда все закончится.

Она все еще не могла произнести это. Последнее имя в нашем списке было самой большой проблемой Динары.

— Это будет нелегко. Может, ты не сможешь пройти через это. И это тоже нормально. Это не значит, что ты потерпела неудачу или что ты все еще скована прошлым.

— Я должна это сделать, — прошептала Динара. — Я должна убить ее.

Я поцеловал ее в висок. Что бы ни потребовалось, чтобы помочь Динаре, я сделаю это.

Прежде чем покончить с убийством матери, мне нужно было вернуться в Чикаго. Адамо не хотел отпускать меня, но в конце концов понял и принял мою потребность поговорить с отцом.

"Я вошла в фойе нашего особняка. На мгновение я вдохнула знакомый запах. Я ненавидела жизнь в этой золотой клетке, и все же всегда скучала по ней. А возможно, просто соскучилась по России.

Папа ждал в своем кабинете. Даже у царя не могло быть более великолепного рабочего места. Когда я вошла, папа поднял голову.

Кровопролитие было его профессией. У меня не было никаких иллюзий относительно зверств, на которые он способен.