Измена. Верну тебя, жена (СИ)

— Я же не для себя просила… для Аленушки…

— Я Аленку сам буду водить развлекаться, а ты, если так горишь желанием провести время с внучкой, пригласи ее сама в салон. Ты же пенсию получаешь, вот и бери оттуда деньги, — давлю на самое больное тещи — напоминаю о возрасте. — И еще я узнал, что ты настраиваешь дочь против меня. Поэтому предупреждаю первый и последний раз: еще такое повторится — ты очень об этом пожалеешь. Я забуду, что ты Лилькина мать, и заставлю отвечать за слова!

Сбрасываю звонок.

Хер ей на блюде, а не деньги.

Если теща хочет усидеть на двух стульях, то я не позволю. Тут ей либо крестик снять и ради собственной выгоды поддерживать меня, либо надеть трусы и быть хорошей матерью для своей дочери.

Схватив ключи от машины, я выхожу из квартиры. Шагаю по улице к своему внедорожнику и замечаю во дворе на парковке четыре машины с наглухо тонированными стеклами.

Тачки явно не местные и все одной японской марки. Я их раньше не видел.

Едва подхожу ближе к парковке, как двери машин открываются, и из них вываливаются крупные спортивные парни, человек шестнадцать.

Впрочем, уже через несколько секунд убеждаюсь в этом, когда они, обступив толпой, начинают яростно меня гасить. Я пытаюсь отбиться, но силы объективно не равны.

Валюсь сначала на колени, а потом и на асфальт, терпя удары жестких ботинок по всему телу, только голову руками прикрываю.

Сквозь их рычащую брань слышу: это тебе за Гордисанова.

Потом они так же стремительно убегают по машинам. Удивительно даже, что они меня не переехали.

Тело ломит от ударов, башка гудит, во рту скапливается кровь.

Втоптанный в асфальт, я на мгновение жмурюсь от прожегшей меня боли, а когда снова открываю глаза, вижу перед собой пару женских ножек в светлых туфлях…

— Захар! Господи, что они с тобой сделали? — нежный, сбивчивый от волнения голос Лильки действует на меня как анестезия.

Она садится на асфальт возле меня, плачет, переживает, маленькая моя.

— Нормально все, — хриплю я и пытаюсь подняться, но не могу пошевелить и пальцем.

— Кто они? Что за твари тебя так избили? Я напишу на них заявление! Я подам в суд! Будь они прокляты, пусть сдохнут! — лихорадочно ощупывает меня, и каждое прикосновение ее холодных пальцев к моей горящей от ссадин коже притупляет боль лучше лидокаина. — Только держись, умоляю тебя, любимый, — всхлипывает моя девочка. — Я сейчас скорую вызову.