Индульгенция 2. Без права на жизнь

Вот его нет, а вот я уже стою на входе. Так задумался, что не заметил, как до него добрался.

Дверь — низкая, кривая, будто вырубленная в спешке топором — захлопнулась за спиной, отрезая меня от тишины улицы. Внутри воздух был густой, как кисель: дым от лучин, перегар, вонь прокисшего сусла и еще что-то сладковатое — кровь, что ли? Под потолком висели копченые тушки дичи, качаясь в такт воплям. Где-то били в бубен, ритмично так, с подбадривающими криками.

Первый завсегдатай встретил меня у порога. Сидел на полу, обняв пустой бочонок, и выл песню про то, как «в Нави мы Морану драли».

На лице — синяк свежий, фиолетовый, как слива. Одежда порвана, местами залита вином. Его сосед, здоровенный мужик с бородой, явно побывавшей в тарелке со щами, лузгал семечки, плюя шелухой в огонь очага. Шипение смешивалось с руганью.

Я протиснулся к стойке, где корчмарь — лысый, с лицом цвета печеной репы — вытирал кружки грязным подолом.

— Водки, — бросил я, кидая последний оставшийся артефакт на стойку.

Он даже не взглянул в его сторону.

Сделанный в виде монеты — вроде как этот артефакт создавал зону холода вокруг себя, — утонул в луже чего-то липкого на прилавке.

Повернулся — и тут меня толкнули. Сзади. Так, что локтем я в свою очередь задел чью-то спину."

"— Куда, бля, прешь? — обернулся мужик в рваном кожухе. Глаза мутные, как у сома. В руке нож для мяса, кривой.

— Нечаянно, — буркнул я, отступая. Но сзади уже напирали — двое тащили третьего к выходу, тот вырывался, лягаясь.

— Нечаянно… — передразнил сомоглазый.

— А ну, извинись! На коленях.

За столиком слева грохнули кубками. Кто-то выиграл в кости — толстый, с перстнем на мизинце, засмеялся, выгребая монеты — странно. Я думал, тут нет привычных денег. Проигравший вскочил, опрокинув скамью.

— Шулер! — рявкнул он, выхватывая меч из-за пояса.

Тот встретил его топором. И все завертелось.

Скамья полетела в окно, стекла — осколками в толпу. Женщина с подносом, вся в пиве, завизжала. Кто-то плеснул что-то крепкое в очаг — огонь взметнулся к потолку, осветив драку.

Мужики, как змеи в яме, сплелись в клубок — били кулаками, кусались, рвали волосы. Тот самый сомоглазый вонзил нож в стол рядом со мной — на полпальца от кисти.

— Извинись, говорю! — заорал он, брызжа слюной.

Я рванул кружку со стойки — тяжелую, дубовую — и двинул ему в висок. Он перелетел за барную стойку и рухнул, увлекая за собой полку с глиняными кувшинами. Кто-то с яростным воплем махнул топором в мою сторону — лезвие просвистело у уха.