Инстинкт Бабы-Яги

– Нет, – отрезала Мария Семеновна, – дорога скользкая, темно, еще, не дай бог, разобьешься, я потом себе не прощу, давай попьем чаю спокойно, ты небось и не поела как следует.

Директриса говорила категорическим тоном человека, привыкшего раздавать указания, за окном бушевала непогода, мороз ломал деревья, и Алена, поколебавшись, послушалась.

Если бы она уехала, то, скорей всего, была бы сейчас жива, но Шергина осталась и сделала тем самым первый шаг к своей гибели.

Мария Семеновна, болтливая, как все пожилые люди, принялась рассказывать Алене о своей работе.

– Наши девочки на самом деле несчастные существа, никому не нужные дети…

Потом на столе оказались горы фотоальбомов, и Дундукова принялась демонстрировать снимки."

"– Вот, смотри, выпуск семьдесят второго года, все хорошо устроены. Ляля Кичина поступила в мединститут, вот семьдесят шестой, тоже никто не пропал, семьдесят седьмой…

Палец старушки скользил по изображениям детских лиц.

– У нас практически не было рецидивов, девушки идут на работу, многие учатся дальше, женятся, рожают детей. Я столько раз была крестной матерью.

– Разве можно исправить преступника? – спросила Алена.

Мария Семеновна разозлилась:

– Они не уголовницы.

– Так ведь хорошего ребенка в специнтернат не отправят, – возразила Алена.

Очевидно, она наступила директрисе на больную мозоль, потому что Дундукова водрузила на нос очки и произнесла речь:

– Да, девочки оступились, украли, ограбили, даже убили, но они не виноваты.

Мария Семеновна перевела дух и продолжила:

– За все время работы я встретила только одну девочку, о которой могу сказать: она настоящая преступница.

Увидав снимок, Шергина постаралась сохранить спокойствие. Перед ней лежало фото той самой ее подруги, к которой переметнулся выгодный, богатый жених. На карточке она запечатлена юной, семнадцатилетней, но была отлично узнаваема.