Император Пограничья 9

Сколько раз я отворачивался от женщин, которые проявляли интерес? Сколько раз находил оправдания собственному одиночеству? Сколько раз я убеждал себя, что это благородно? Что хранить верность памяти — это то, что отличает человека от зверя?

Однако где-то глубоко внутри понимал правду: я просто не готов был отпустить. Отпустить — значит признать, что она действительно ушла. Что больше никогда не услышу её смех, не увижу, как она морщит нос, читая особенно скучный канцелярский отчёт.

Но вдруг, кружась с Ярославой под звёздным небом, я ощутил странное спокойствие.

Моя жена любила жизнь. Она находила радость в мелочах — в первых весенних цветах, в запахе свежего хлеба, в детском смехе. Она бы первая отвесила мне подзатыльник за то, что я превратил память о ней в могильную плиту, которую таскаю на шее. «Даже камень обрастает мхом», — говорила она, смеясь над моим упрямством.

"Помню тот вечер — очередное торжество, едва ли выделяющееся из массы своих подобий, но именно на нём оказалась странствующая сказительница. Старая женщина с глазами, видевшими слишком много. Среди былин и сказаний она прочла стихотворение — простое, но пронзительное. Хильда плакала, не скрывая слёз. Я улыбнулся тогда из-за её неожиданной сентиментальности, но слова врезались в память, и сейчас, спустя годы и целую жизнь, они вернулись ко мне:

'Ты у могилы не стой, не рыдай,

Нет меня там, не уснула я, знай:

Я — это тысячи лёгких ветров,

Я в лучезарном сиянье снегов,

Золото солнца пшеничных полей,

В тихом дожде этих пасмурных дней.

Если боишься с утра тишины,

Вихрем развею тревожные сны.

Я — птичий клин, что вдали отзвучит,

Яркие звёзды, что светят в ночи…

Ты у могилы не плачь и не стой,

Нет меня там, я жива, я с тобой!

' [1]

С каждой строкой, всплывающей в памяти, приходило понимание.

Музыка замедлилась, переходя в нежную мелодию. Ярослава подняла голову, и наши взгляды встретились. В её серо-голубых глазах я увидел то же, что чувствовал сам — удивление, растерянность и что-то большее. Что-то, чему мы оба боялись дать имя.