Японская война 1904. Книга вторая

Пароход я назвал «Цы Си» в честь нынешней императрицы Китая, а вот поезду я, подумав, подарил имя главного японского бунтовщика.

«Сайго Такамори» стучал колесами, тяжело дымил, но сильно не разгонялся. Последний наш подарок, который мы оставляли для возможных преследователей. Примерно каждый километр на рельсы за паровозом спрыгивали один из артиллеристов Афанасьева и парочка солдат. Солдаты быстро копали яму под рельсом, артиллерист устанавливал туда японский фугас с шимозой и, когда паровоз удалялся, подрывал.

— Вам за такую вылазку точно генерала дадут, — поручик Зубцовский засверкал глазами, следя за оседающими облаками после очередного взрыва.

— Или выговор… — сухо заметил Хорунженков. Чем ближе мы были к Ляояну, тем более желчным становился старый капитан.

— За что выговор? — возмутился поручик.

— За порчу казенного имущества! Дорога денег стоит, а мы ее… крушим.

— Так там же японцы!

— А разве мы не собираемся эти земли вернуть? Россия признала потери территории? Нет, значит, и имущество наше.

— Крючкотворство!

— Реальность.

Я краем уха слушал это спор и тоже думал о том, что же будет меня ждать после возвращения. Очень бы хотелось действительно получить повышение, расширить мой и 11-й полки до нормальной бригады, а лучше дивизии… Но в чем-то Хорунженков прав, от начальства можно ждать какой угодно подставы.

Я подумал, а можно ли посмотреть на будущее возвращение как на часть военной операции? И что тогда можно сделать, чтобы повысить свои шансы на успех?

* * *"

"— Какие новости от 2-го Сибирского? Он сможет удержать Вафангоу? — Куропаткин ждал доклада от Якова Григорьевича Жилинского.

Обладатель весьма скромной на вид должности — начальник полевого штаба на Дальнем Востоке — на самом деле этот человек отвечал за разведку на этой войне. Формально человек наместника Алексеева, в реальности Жилинский сразу сообразил, на чьей стороне сила, и начал усиленно служить бывшему военному министру.

— У Одишелидзе изначально было не так много шансов, — начал доклад Яков Григорьевич, говоря привычно тихо, так что длинные седые усы почти не шевелились.