Господин следователь. Книга пятая

Я сам посматриваю на своего «владимира» — хорошо ли висит, красиво ли смотрится? Иной раз меняю — то «казенный» орден ношу, то отцовский. И уже пожалел, что на мою широкую грудь сразу упал «владимир». Нет бы, как у всех людей — от младшей награды к старшей. Этак, заполучил бы я штучки три, куда красивее.

Грешен человек, любит он ордена и медали. А уж человек, облаченный в мундир — тем более. Но мне, если даже все и выгорит (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), светит не крестик, а только нагоняй от Лентовского. Я не в свое дело лезу, это точно.

Надо еще немножко нажать.

— А не выгорит, так что с того? Мы с тобой посмеемся, водочки по рюмашке хряпнем — я угощу, а городовые помалкивать станут. Им тоже поставлю по такому случаю. Н-ну, Василий Яковлевич… Решай, время уходит. Ворье зимой действует, а у нас март скоро на исход пойдет, снег стает. А я потом экзамены уеду сдавать, отдохнешь. Зато у нас совесть чистая будет. Мы, по крайней мере, попытались что-то сделать, а не за печкой сидели.

— Искуситель ты, — пробормотал Абрютин. — Змей, который моим другом прикидывается.

— Это точно, — согласился я. — А кто станет искушать, если не друг? Известно, что на скользкий путь толкают самые близкие люди. Про жену не говорю, она у тебя святая — и лафитчик с похмелья поднесет, и пьяных гостей не выгонит, а вот друзья, они такие. Все пакости от друзей.

Кажется, Василий Яковлевич поддался-таки на уговоры. Да я и не сомневался, что уговорю. И дело здесь не только в ордене (не факт, что дадут, даже если все пройдет благополучно), а в том, что ни мне, ни исправнику очень не нравится, когда воруют или грабят, тем более, если речь идет о храме.

— Но ты настоящую авантюру предлагаешь, — покачал головой исправник. — Выманить, ишь… Если бы кто другой на твоем месте был, позвал бы городовых, чтобы тебя в больничку определили, в палату для буйных.

— Нужно, чтобы они клюнули, — твердо заявил я. — Значит, следует придумать нечто такое, чтобы клюквенникам был смысл рисковать.

— Не выгорит — с тебя не водка, а бутылка шампанского, — пригрозил Василия, протягивая руку. — И не нашего, а французского. Идет? И отца благочинного сам уговаривать станешь."

"— Дюжина! — храбро заявил я, потом задумался — не погорячился ли я? Дюжина — это четверть моего жалованья. Стоило водку предлагать, это дешевле. Но теперь уже поздно.