Евангелие от Палача

Как же ее звали"" Хоть убей – не могу вспомнить. Мы лежали с ней в высокой траве на берегу заросшего лесного пруда в Рассудове. Как мы попали туда – не знаю. Просто сели на электричку и долго ехали А потом сошли на случайной станции. Никто нас здесь знать не мог. И мы никого не знали. И пошли через лес. В городе мы не могли встретиться и на машине проехать сюда не могли: муж бывшей медсестрички был уже не вшивый майор из Следуправления, а замминистра, которого знали и боялись все, и любой шофер, тобой топтун из наружного наблюдения, любой уличный патрулирующий опер сразу настучал бы.

– Дай попить, – попросил я.

Она поднялась, достала из пруда бутылку крем-соды, откупорила, сказала:

– Страшно мне очень… – и отвернулась. И показалось мне, что заплакала.

– Миньку, что ли, боишься?

– Плевала я на него…

– А чего ж тебе страшно? – поинтересовался я простовато, хотя знал, чего она боится, потому что в то время вошла моя игра в самый пик и сам я жил в ежедневном ужасе и сумасшедшем напряжении каждой жилочки. – Мне ведь Минька рассказал, что вы удумали… Погубишь ты нас. Паша, всех. И его, и меня, и всех… И тебе оторвут твою наглую башку… -Беспокоишься, значит, за Миньку? Что. любишь сильно? – усмехнулся я. – Да какая же баба его – такого-любить будет? Тусклый он.

Августовское солнце, желтое и рыхлое, как топленое масло, било ей в лицо, когда она, прищурив свои густо-синие наглые глаза, смотрела на меня. – Иди ко мне, – позвал я снова. Сытая и тонкая, как скаковая кобыла, вся она подрагивала от нетерпения, похлопывая ладошками по бедрам, будто пришпоривала себя.

Кенгуру громоздко проскакал по кухне на своих шаровых лапах И неведомо откуда выволок лигровую банку коричневой жижи.