Два шага до любви

— Отдохнуть ты можешь и здесь, — не меняя позы и тона, не согласился он с таким аргументом. — И гораздо лучше, чем дома. Пока ты спала, приезжала моя домработница и наготовила нам с тобой целый торжественный обед. Сейчас накроем стол, поедим, выпьем рекомендованного врачами вина.

Никакого подтекста и намека на иное времяпрепровождение, кроме проявления некоторой заботы, я в его словах не уловила. Ладно, подумалось мне, ему, наверное, хочется еще о многом меня расспросить или… не спрашивать вообще. Я так и не поняла, как он отнесся к известию о своем отцовстве, обрадовался или это его напрягло, став неприятным сюрпризом.

— Поесть — это очень здорово, я ужасно голодная! — бодренько согласилась я.

Мы, не сговариваясь, принялись накрывать обед на журнальном массивном столике у дивана, переносили все из кухни и почти не разговаривали, лишь перекидывались вопросами по поводу сервировки стола, предпочтения блюд и вина. А когда сели рядом, Берестов налил нам обоим немного вина в бокалы и коротко сказал:

— За выздоровление Максима и твоих друзей.

Чокнулись, отпили по глотку и в полном молчании приступили к трапезе. Несколько минут так и прошло, пока меня это молчание до такой степени не задавило, что, не выдержав, я по-пионерски бодро, почти весело, не спросила:

— Ты что-то смотрел? — указав рукой с зажатой в ней вилкой на экран плазмы, по которому плавала заставка ожидания включения видео.

— Да. Диски, что ты привезла, — так и не придав эмоциональности тону, ответил Берестов.

— Ну, включай, я тоже посмотрю, давно его не пересматривала! — продолжала бодриться я.

Поколебавшись пару секунд, он все же взял пульт и включил. На экране замельтешили дети, взрослые, крупный план наехал на счастливую, перемазанную кремом от торта рожицу маленького Максимки.

— А, — принялась объяснять я, — это его день рождения. Пять лет. Мы тогда в Лондоне жили, и это дети из спортивного клуба, где он плаванием занимался. Мне пришлось напрячься, чтобы соблюсти все традиции и правила англичан по проведению детских праздников.

Берестов слушал мои воспоминания, ел и смотрел телевизор, и понять по его лицу, что он думает, было невозможно.