Душа на осколки

Видимо, все дело в том, что слишком много в жизни было учителей, втолковывающих противоположные вещи.

Альма лгала про ненависть, про нежелание… Лгала затем, чтоб вновь защититься — хоть как-то, из последних сил, на последней баррикаде, лебединой песней.

— Так выпей, — каждый раз эти ее слова задевали. Каждый раз он одновременно боялся и ждал именно этого — что когда-то откажется. Боялся потому, что не мог отделаться от воспоминаний прошлого, а ждал… Потому что жить так, как они жили до этого, было невыносимо не только для нее, но и для него.

— Все проще некуда, милорд, — Альма вновь обернулась к нему, вскинула спокойный взгляд, заговорила максимально беспристрастно. — Я — не игрушка. Вы не имели права привязывать меня к себе, а потом приручать, как норовистую лошадь. Вы не имеете права… награждать меня своим ребенком, а потом, в один день, забывать о нас, выбросив из жизни…

— Кто сказал, что я выброшу, если…

— Никто. И «если» не настанет. Дети должны рождаться в любви, а то, что происходит между нами… Из этого союза не может вырасти ничего хорошего.

Развернувшись, Альма сделала первый шаг от него. Выпустив флакончик из рук, девушка услышала звук стукнувшегося о пол стекла. Стукнулось, но не разбилось. Не разлетелось на осколки, как каждый раз разлеталось ее сердце. Потом был еще один шаг и еще… Она знала, что он смотрит вслед, будто бы даже ощущала его внутреннюю борьбу — он хотел бы пойти следом, но… Пока держался.

И это хорошо. Альме казалось, что догони он, потребуй вновь отвечать на очередной вопрос, она взвоет, а потом просто упадет замертво. Теперь не врала — безумно устала от такой их жизни.

С каждым шагом, отдаляющим девушку от спальни, ей становилось все сложней, груз на плечах прибавлялся. Или просто так казалось. Несколько десятков шагов она сделала по дому, пустому и немому. Все давно спали.

Столько же по двору, путаясь в юбках и собирая ночную росу, остановилась у конюшен.